ПЛАН основных мероприятий на август 2022 года Островской центральной районной библиотеки

No Comments

ДатаФорма. Название мероприятия
1-7 августаПоездка на международный театральный фестиваль «Кордон – 2». Клуб «Лира»
7Экологический  вечер «Загляни в  глаза бездомному  другу»
9 августа 2022 годаИнформационная пятиминутка у книжной выставки «День первой в российской истории морской победы русского флота под командованием Петра Первого над шведами у мыса Гангут»  (День  воинской славы России)
14 августаТематический час «Август спасами богат»
14Фольклорный досуг «Праздник встречаем, скуки не знаем»
19 августаЛитературная беседа у книжной выставки «Судьба и книги Василия Аксенова»  —
20 августа — 90 лет со дня рождения русского писателя Василия Павловича Аксёнова.
19 августа Беседа — презентация «Три цвета России» День государственного флага
21 августаАкция «Под флагом России»: книжная выставка «22 августа — День Государственного флага России», викторина, закладка, видеоролик 
24 августаТематический час «Чудесный мир народной игрушки» ко Дню народной игрушки
26 августаДень кино в библиотеке: книжная выставка «Галерея любимых артистов кино» — 27 августа — День российского кино, час киноинформации «Наше старое доброе кино», викторина «Профессии на экране»
В течение месяцаФольклорная викторина «Псковские говоры»
В течение месяцаПоездка в музей г. Новоржев. Клуб «Лира»
В течение месяцаИнформационные пятиминутки у книжной выставки, буклет к 125- летию Спасо-Казанского женского монастыря
В течение месяцаБиблиографический обзор у книжной выставки «Лауреаты литературных премий»
В течение месяцаКонкурс  рисунков «Разноцветное  лето»
В течение месяцаИнформационные минутки у книжной выставки «Спорт нам поможет силы умножить»
1 раз в месяцЗаседание клуба любителей русской песни «Хорошо бы песня сложилась»
2 раза в месяцСобрание английского разговорного клуба «Happy Lion» для взрослых
2 раза в месяцВыездные заседания клуба цветоводов «Вдохновение»
В течение месяцаВыставка творческих работ Елены Хомяковой

План работы сельских библиотек на август 2022 года

No Comments

                План работы сельских библиотек на август 2022 года

Дата и время проведения Форма.  Название мероприятияМесто проведения
1
16.00
Обзор литературы у книжной выставки «Белый город над синей рекой»Синерецкая библиотека
4
10.00
День информации «Зеленая аптека»Бережанская библиотека
4
15.00
Конкурсная программа «Вокруг спорта»Скуратовская библиотека
4
11.00
Обзор литературы «Нет ничего прекраснее цветка»Шиковская библиотека
5
15.00
Книжная выставка «С днем рождения, светофор!» (к международному дню светофора)Калининская библиотека
5
12.00
Тематический вечер «В крылатом слове -окрыленная истина»Синерецкая библиотека
5
14.00
Познавательный час «Красная книга Островского района»Первомайская библиотека
5
9.00 – 17.00
Беседа «Край родной, ты сердцу дорог» (95 лет со дня образования Островского района)Рубиловская библиотека
7
10.00 -17.00
Познавательно-краеведческая игра «По земле Псковской пройдем».Федосинская библиотека
9
10.00 — 18.00
Экологический обзор «На книжных страницах -про природу и погоду».Елоховская библиотека
10
15.00
Познавательный час «Мои карманные деньги»Елоховская библиотека
10
13.00
Краеведческая викторина «Край родной навек любимый».Заборовская библиотека
10
14.00
Игровая познавательная программа «К истокам народных традиций»Первомайская библиотека
10
14.30
Познавательная игра «У светофора нет каникул».Скуратовская библиотека
11
13.00
Час библио-терапии «Хорошее настроение-жизни продолжение» (Заседание клуба «Русские посиделки»)Рубиловская библиотека
12
15.00
Библиотечно-библиографический урок «Как найти на полке книжку».Калининская библиотека
12
13.00
Краеведческий час «Мой город – капелька России».Скуратовская библиотека
12
14.00
Информационный час «Книга на службе здоровья»Шиковская библиотека
13
12.00
Заочная экскурсия «Путешествие по истории родного края»Бережанская библиотека
13
15.30
Час народной культуры «В гостях у самовара».Елоховская библиотека
15
16.00
Экскурсия «Вас ждут приключения на острове чтения».Синерецкая библиотека
16
11.00
Час информации «Любопытство ценою в жизнь»Заборовская библиотека
16 15.00Беседа «Флаг наш и герб»Синерецкая библиотека
17 15.30Литературное путешествие «Необыкновенное путешествие с Виталием Губаревым»Елоховская библиотека
18Книжная выставка «Военная тайна Гайдара».Приезженская библиотека
18
10.00
Беседа у книжной выставки «Яблочный Спас – угощенье  припас»Бережанская библиотека
19
15.30
Патриотический час «Душа России в символах ее»Елоховская библиотека
19
16.00
Исторический час, квест-игра «История флага российского»Калининская библиотека
19
13.00
Викторина «Символы России»Первомайская библиотека
19
9.00 – 17.00
Час русской истории «Овеянный славой наш флаг и герб: государственная символика России» (22 августа – День Государственного флага Российской Федерации)Рубиловская библиотека
19
15.00
Тематическая программа «Второй Спас яблочко припас».Скуратовская библиотека
19
10.00-17.00
Беседа «Три Спаса»Федосинская библиотека
20
12.00
Познавательный час «Гордо реет над страною»Бережанская библиотека
20
11.00
Беседа – «Флаг России – гордость наша» (День Государственного флага России)Воронцовская библиотека
20
11.00
Обзор у книжной выставки «России славный триколор» (22 августа – День Государственного флага России)Заборовская библиотека
20
13.30
Беседа у книжной выставки «Гордо реет триколор над бескрайнею страной».Скуратовская библиотека
20
14.00
Беседа «Флаг державы – символ славы»Шиковская библиотека
21
10.00-17.00
Час истории «Три символа на фоне истории» (День Российского флага)Федосинская библиотека
23
14.00
Беседа «Битва на Огненной дуге» (День воинской славы – День разгрома советскими войсками немецко-фашистских войск в Курской битве (1943 г.).Заборовская библиотека
23
16.00
Урок мужества «Огненная дуга»Синерецкая библиотека
24
15.00
Урок здоровья «Активность – путь к здоровью»Елоховская библиотека
24
15.00
Кружок «Ручки мастеровые». «Тайна бумажного листа или что такое оригами», работа с бумагой.Калининская библиотека
24
14.00
Краеведческий час «Мой славный Островский район». К 95-летию образования Островского района.Первомайская библиотека
24
15.00             
Экологический час «Кто в лесу живёт, и что в лесу растёт»Приезженская библиотека, клуб
24
15.00
Детский утренник «До свидания, лето»Скуратовская библиотека
24
14.00 — 17.00
Обзор у книжной выставки «На Огненной дуге» (Курская битва)Федосинская библиотека
25
14.00
Игры, конкурсы «Выбирай спорт – выбирай здоровье»Воронцовская библиотека
25
15.00
Литературно-познавательная программа «Страна детского фольклора»Маршевицкая библиотека
26
16.00
Клуб «Хозяюшка»: «Пришли Спасы – готовь припасы», традиции и приметы.Калининская библиотека
26                      15.00Ярмарка крылатых выражений «Пословица…..не сочиняется, а рождается сама».Приезженская библиотека, клуб.
26
14.00
Познавательный час «В мире нет милей и краше песен и преданий наших»Шиковская библиотека
27
10.00 – 18.00
День киноинформации «Российское кино: люди, события, фильмы»Елоховская библиотека
27
10.00
Обзор литературы «Книги и фильмы» (27 августа – День российского кино)Заборовская библиотека
27
14.00
Урок профориентации «Старт во взрослую жизнь»Заборовская библиотека
27
15.00
Час истории «Реформы славные Петра»Маршевицкая библиотека
27
14.00
Беседа «Книга в кадре»Первомайская библиотека
29
12.00
Игра-викторина « Азбука, я тебя знаю»Синерецкая библиотека
30
В течение дня
День информации «В каждой избушке свои погремушки»Калининская библиотека
  30
15.00
Тематическая программа «Путешествие в сказочную страну».Приезженская библиотека, клуб.
31
14.00 – 17.00  
Беседа «Пристрастие уносящее жизнь» (о вреде наркотиков)Федосинская библиотека

Иван Бунин о Зурове

No Comments

Леонид Зуров

Недавно я, совсем неожиданно, испытал большую радость: прочел книжку нового молодого русского писателя, Леонида Зурова, изданную в Риге и состоящую из повести «Кадет» и нескольких небольших рассказов: подлинный настоящий художественный талант, — именно художественный, а не литературный только, как это чаще всего бывает, — много, по-моему, обещающий при всей своей молодости.

Поспешил что-нибудь узнать об авторе этой книжки. Узнал, что ему всего двадцать шестой год, что родился и рос он в Псковском краю, шестнадцати лет ушел добровольцем в Северо-Западную армию, был два раза ранен, потом попал в Ригу, где был рабочим, репетитором, маляром, секретарем журнала «Перезвоны», а теперь живет на свой скудный литературный заработок; что писать он начал всего три года тому назад, работал с большими перерывами, при очень тяжелых материальных обстоятельствах…

На днях я с еще большей радостью прочел его новую книжку «Отчина». Он мне пишет (в ответ на мое письмо о первой его книжке), что «Отчину» он писал «по обещанию». А в предисловии к ней говорит: «Это результат моей работы в Псково-Печерском монастыре, в его рукописной библиотеке, весной 1928 года…» Уже одно это прекрасно. Но прекрасна и сама книжка, — на нее надо обратить особенное внимание.

Дай Бог всяческого благополучия молодому дарованию.
«Россия и Славянство». Париж, 1929, 12 янв.

Л.Зуров ОБИТЕЛЬ

No Comments

Впервые: Новоселье. Ежемесячный литературно-художественный журнал. Н.-Й., 1946. № 29–30 (октябрь-ноябрь). С. 35–54.Переизд: Обитель: Повести, рассказы, очерки, воспоминания.  — М.: Паломникъ, 1999.

Полукруглые монастырские ворота, прохлада свода, а потом сразу солнце и тишина, особенно поразительная после рыбного базара, торгующих мужиков, крика продающих мятные пряники и легонькие кресты торговок. Ветер шевелит сухой бурьян на стене. В заветрии припекает, голуби любовно шумят, говорят, целуются и воркуют на воротной башне. На деревянных мостках боевых стен кружится, топчется, раздув свой зоб, около маленькой чистенькой голубки молодой, видно, справляющий свою первую весну голубок. А на сырой земле, у дорожки сидят, распевают и кланяются монастырские нищие, разложив драные шапки, мешки.

Сидят на солнцепеке под крепостной стеной. На одном из них солдатские драные штаны, а чтобы ноги не простыли, сзади толсто подбито ватой. Размочаленные лапти, бороды, кружки. Шапка положена на землю, голова лохмата, вытек глаз, щека опустилась. Кланяются тут же и Лазаря тянут, как в Святогорском монастыре при Александре Сергеевиче Пушкине, бабы-побирухи, толстые от рваных полушубков и кацавей.

Ах, родители родные!
Ах, кормильцы вы, православные!
Помяни, Господи, рабов ваших,
Рабов-то, родителей, во Царствии Небесном.
И батюшек родных!
А и матушек родных!
Аи да помяни, Господи, дедок и бабок,
Помяни, Господи, во Царствии Небесном.

А над нищими на Святых вратах под кокошником образ Успения, а вокруг него по стене славянская надпись:

«О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь,

Ангельский собор и человеческий род,

Освященный храме и раю словесный…»

* * *

Нищая горбунья. Пристальные глаза.

— Он чисто сказал: твоя судьба принадлежит Царице Небесной. Так и пришлось: родители жили в разврате, с братьями я в ссоре. Помаялась, помаялась и ушла.
* * *

Трудно спускаться деду по обледенелому скату. Треух острием, борода седа, в руке жестяная банка для супа, а в другой — палка с крюком. Зипун рваный подпоясан по-мужицки ниже пояса сыромятным ремнем. Идет на монастырскую кухню за супом.

Путь нищих, богомольцев, крестьян и царей.

Князь Курбский до измены своей, будучи юрьевским воеводой, часто наезжал в монастырь. Вел поучительные беседы с шумном Корнилием и старцем Васьяном Муромцевым. Вот как начинал он послания:

«В пречестную обитель Пречистыя Богородицы Печерского монастыря, господину старцу Васьяну Ондрей Курбъской радоватися…»

Сохранилось письмецо его, посланное кому-то после измены.

«Вымите Бога ради, положено писание под печью, страха ради смертнаго, а писано в Печеры, одно в стобцех, а другое в тетраях, а положено под печью в избушке в моей, в малой, писано дело государское. И вы то отошлите любо к государю, а любо ко Пречистой в Печеры».

В монастырь он писал и будучи в бегах, с неизвестной дороги, и не имея от иноков помощи, слал старцу Васьяну эмигрантские упреки, жалуясь о том, что посылал к игумну и к Васьяну человека своего бить челом (очевидно, из-за рубежа) «о потребных животу», и по недостоинству своему от них «презрен бых», а вины своей явной не видит.

Вот тогда, в те годы, воздвигалась прекрасная церковь Николы Ратного над Святыми вратами, которой любовался Рерих, о которой в «Истории русского искусства» писал академик Игорь Грабарь, которую мне пришлось в 1935 году реставрировать с артелью мастеров каменного дела, с рыжебородыми старообрядцами из посада Черного, что на озере великом Чудском. А строителем ее был воевода Заболоцкой, взявший немецкую Нарву. Это перед ним отворились замковые ворота, опустился подъемный мост, и ливонские парламентеры направились сдаваться к нему, царскому воеводе. Это он позволил осажденным выйти из Нарвы, взяв с собой все, что они будут в состоянии увезти, это он именем царя Иоанна великодушно обещал покидавшим замок охрану, которая будет их оберегать при прохождении через весь русский лагерь. Те не верили и боялись. Тогда он приказал подать ему воды и, умывшись, приложился к образу и сказал, что исполнит свое обещание. Стоя на холме при зареве пожара, он смотрел, как началось шествие ливонцев через опустошенный, выгоревший, разбитый ядрами город. В Печерском монастыре потом он принял постриг и в Успенских пещерах погребен как смиренный инок Пафнутий.

В те далекие времена, когда горела Ливония, в боровом овраге хоронился бревенчатый монастырек, а около него лепились срубленные как баньки кельи. Селиться в порубежных местах было страшно. Не раз враги легли церкви, а братию высекали. Это во время Ливонской войны на подаяния и жертвы уходивших в бой ратных людей иноки возвели каменные церкви, башни и стены, и около обители родился посад, а на посаде дворец на приезд царя Иоанна и храм Сорока Мучеников, глава крыта чешуей, на деревянной звонничке два колокола зазвонных, два прибойных да клепало железное, — тогда тут раскинулся торг, двор гостиный, важня и избы пушкарей, стрельцов, беглецов из-за ливонского рубежа, просящих старцев и вдов, калек, разоренных после воинских осад мужиков — слепых, озябших в литовский приход, помороженных и увечных.

Строилась стрелецкая церковь во имя Николы Ратного в тот год, когда воевал за монастырским рубежом князь Василий Серебряный, и зимой в Великий пост приходили литовские люди; строилась она в ту весну, когда, изменив царю, изменил народу князь Андрей Курбский, чтобы в рядах литовской рати прийти на Русь воевать — ведь он видел потом, литовский конный князь и боярин, как пылали подожженные литовскими татарами русские села. Вот тогда, в те ратные годы свершена бысть церковь каменная в Печерстем монастыре на острожных воротах во имя Николы Ратна — в одной руке у чудотворца Детинец, а в другой — оберегающий рубежи меч.

Царь Иван Васильевич с братом Юрием из Новгорода заезжал в Псков в декабре 1547 года, а оттуда в Печеры. Пожаловал царь обитель золотом, жемчугами. В древних синодиках я нашел записи: «государь царь и великий князь иван васильевич всеа русiи веле поминать си князей и боляр 75 душ, а память по ним творить в 30 день июня». Также приказал царь поминать имена опальных людей, которые побиты — с присными их — «и сноху, и его матерь, и жену, и детей, и татарина, и брата его». И в Озерецком на заказе от Москвы побитых и намедни побитых пскович… И людей с Нова Града. И баб новоградских. И тех, что в коломенских селах от Григория Ловчикова побиты, трех по руки отсеченных. В Голубине оугле побитых от Малюты Скуратова.

Много потом пережил монастырь. Выдержал осаду Батория, удары венгерских пушек, штурм Кетлера и Тизенгаузена; набеги воров, лисовчиков и пана Хоткевича.

Обитые кованым железом ворота хранят вмятые углубления от шведских пуль, следы от ударов секирами.

Это голова стрелецкий Григорий Захарьев сын Вельяшев со своими ребятами оборонял монастырь в марте 1656 года. Бой начался в седьмом часу утра. Бились сначала за монастырем и не дали посада зажечь, в четырехчасовом бою отстояли государеву пороховую и свинцовую казну, но вражеских сил было много, и Григория со стрельцами от монастыря отогнали, и городовые Святые ворота враги начали высекать, и он, Григорий, прося у Всемилостивого Бога, у Пречистыя Богородицы и у московских чудотворцев помощи, шведов от монастыря отбил и языков поймал. В этом бою бился явственно и на том бою убит пятисотный дьячок Васька Самсонов; знаменщик головы стрелецкого Федотько Петров бился явственно и в том бою был ранен шпагой; Шишкина ранили из мушкета; Коновницын Иван убил двух шведских мужиков, и атаман Василий Евстафьев мужика убил. Утром погнали шведов к Нов-городку, где они соединились с графом Магнусом де ла Гарди, но Данила Беклемишев с рейтарским полком и четырьмя сотнями псковичей при деревне Мегузице графа Магнуса помощью московских и псковских чудотворцев побил и дальше погнал.

Государь Петр, отправляясь в 1697 году в Европу, в Печерском монастыре захватил себе на дорожку муки и псковских ржаных сухарей по 25 четвертей, а в июле 1701 года опять показался тут и у ворот своими руками заложил батарею, обнес обитель рвом и валом с пятью бастионами и за плохую работу высек на валах подполковника Шеншина.

* * *

Хорошо по утрам. Тень, прохлада, выбеленные до голубизны своды, вырастающая из этой голубизны звонница. Еще держится в монастырском овраге мороз, еще слышен звон ручья под тонким, за ночь образовавшимся льдом, а за монастырем, на полях, уже полное солнце, разошлась черная дорожная грязь и рыжая лохматая крестьянская кобылка как-то по-весеннему неловко тянет за собой сани, что скрипят полозьями по обнажившейся местами земле.

Ручей бежит по оврагу, то в солнце, то в синей снежной тени, и воздух, захваченный течением воды, бежит под тонким льдом гроздьями, пузырями.

* * *

— Да, звон здесь красивый, — говорит, вынимая из веревочного стремени ногу и относя за звонницу канат, что приводит в движение колокольное коромысло, полуслепой худой и высокий звонарь, с выбившимися из-под острой шапки полуседыми кудрями.

Я слушаю, как широкая у земли, но устремленная к небу легчайшей стрелой большая звонница, вся, от креста до подошвы, гудит от разливающейся по ней волнами дрожи.

— Этот, большой полиелейный, — показывает старик, — лучше он всех. Второй-то — неважный, звук носовой, наподобие того, как человек в нос говорит. Повседневный — тоже хороший звук, сиповатый — маленькая пленочка отлетела меди, он и дает слегка сиповатость. А звонцы, что в пролетах висят, — очень приятные звуки, разного времени и разных царей, в разное время даривали — тут и Ивана Грозного, и ливонские пленные, есть немчины — вон тот русским князем с Феллина из замка немецкого прислан в подарок, он с серебром; и Годуновские, и Петровские есть, зверьками, — разных времен, случалось, жертвовали цари, и бояре, и простой народ копейку давал. А полный трезвон если сделать, то впятером надо звонить — двум с земли, а трем ребятам на ризницу, значит, надо забраться.

Вместе с ним я поднимаюсь по деревянной лестнице внутрь звонницы, где в малой древней, упраздненной сто лет назад сводчатой церкви он и живет с слепым, тишайшим вторым звонарем и пушистым котом, где натоплено, сыро и душно, как в бане.

— Стены-то в толщину без малого три аршина, — говорит он. — Приходится топить усиленно, часто. Дикий камень сырость дает, и притом сырость вредную. Переспав тут, другой встанет прямо с шальной головой.

В его ведении находятся и часы с колоколами и перечасиями, заключенные в бревенчатый сруб, стоящий на звонничном плече. От железных механизмов и зубчатых колес спускаются в пролет бочки с камнями. За ежедневный завод этих часов звонари получают тройную порцию монастырского хлеба.

— Завод с треском, — показывая мне механизм, говорит он, — надо вздохнуть как следует, чтобы их завести. Они немного идут полегче, когда мороз-то спадает. Вот скоро будут бить. Мы достоим до ударов. Колокола вообще приятного звука. Их раньше при монастыре в земле лили: роется яма, сплав расплавляют, серебро льется, когда сплав застывает медный, а если раньше влить серебро в медь, то оно и сгореть может. Эти маленькие, — показал он, — переборы. Тоненький звучек. Большие-то правильно висят, а вот младшие перепутали. Украли три колокольчика во время разрухи. Полный часовой бой был красивый, а теперь они в разбивку висят. В прежнее время наблюдение было в порядке. А тут само собой все постепенно на упадок пошло. Вот были во Пскове в Вознесенском монастыре колокола единые и торжественные. Повесь в ту партию не тот колокол, как борона будет он боронить особым ведь гулом.

* * *

— Вы поживите, поживите у нас, — говорит мне разметающий дорожку Лаврентий, а штаны у него бархатные, широкие, он старенький, сухенький, жилистый, горячеглазый, из-под остренькой чистой камилавки заплетенная полуседая косенка торчит.

* * *

Ангел изображен на звоннице раскинувшим черные крылья. Левой рукой указывает на башенные часы, в правой держит испещренный письменами развернутый свиток.

Взирай с прилежанием, тленный человече,
Како век твой проходит и смерть недалече.
Готовися на всяк час, рыдай со слезами,
Яко смерть тя восхитит с твоими делами.
Ангел твой хранитель тебе извествует,
Краткость жизни твоея перстом показует.
Текут времена и лета во мгновение ока,
Солнце скоро шествует к западу с востока.
Содержай меч мщения во своей деснице.
Увещает тя всегда и глаголет еще.
Убойся сего меча, отселе покайся,
Да не посечет тебе, зело ужасайся.
Придите, людие, в вере-просвещении,
Грядите во святой храм кротцы и смиреннии.

* * *

А в покоях у владыки благодушие, хорошо вымыты крашеные полы, ровно лежат цветные дорожки. В солнечной угловой комнате на полу свалены книги. Четьи-Минеи, рукописи восемнадцатого века, оставшиеся от прежних владык, а среди них, переплетенные в деревянные, обтянутые черной потрескавшейся кожей переплеты с медными на сыромятных ремешках застежками и жучками, служебники с изумительными заставками, расцвеченными золотом, прозеленью и киноварью. Тогда в одном из рукописных сборников я нашел древний вариант Слова о погибели Русской Земли, а среди переписанных книг — служебник времен вечевых с молитвами о посадниках псковских и новгородских степенных, о соборе Святыя Троицы и Святыя Софии и о всех людях пскович — книгу Мисюреву — государева дьяка, что при Иване Третьем, когда принаровские мужики возводили башни Ивангорода, опекал монастырь. Мисюрь Мунейхин, который переписывался с философами и звездочетами, кому старец из захороненного в смолистом бору у берега Псковского озера Елизарова монастыря написал знаменитое послание о Третьем Риме. Здесь лежали большие, разбухшие, закапанные воском синодики с именами князей, бояр и воевавших Ливонию ратных людей и рукописная тетрадь голубоватой бумаги, в которой гусиными перьями было вписано, как, когда и почему надо совершать крестные ходы, — в память каких боев и осад они утверждены, на каких местах крови, у каких проломов и башен надо служить литии; тут лежали и книги времен Алексея Михайловича, писанные на рыцарской бумаге с водяными знаками, — я рассматривал на солнечный свет страницы и видел головы кнехтов, папские ключи, короны, вставших друг против друга единорогов, головы шутов в колпаках с бубенцами. Я читал испещренные рыжеватыми и уже выгоревшими чернилами страницы — описание боевых мостов, башен, церквей, колоколов, медоварен и квасоварен, пушечного наряда, перечисление сложенных под Никольской церковью в оружейной палатке пик, луков, колчанов и лат, корыт с нарубленным свинцом, затинных пищалей; и монастырский каменный город оживал, и древняя жизнь, с которой я оказался таинственно связан, расцветая, раскрывалась предо мной. И когда я вышел на вольное солнце, то уже по-иному чувствовал и видел выдержавшую осаду обитель, закованный в боевые стены монашеский, крестьянский и воинский стан.

* * *

Целые дни я занят — осматриваю колокольни, стены, башни, старые погреба и всюду делаю радостные находки. Вот заброшенная на чердак шитая шелками древняя воинская хоругвь цвета увядающих розовых листьев; вот большая икона времен Алексея Михайловича с тонким рисунком башен, с бревенчатыми кельями, квасоварнями, золотыми, как пшеничный колос, главами, с малыми колокольчиками на большой и малой звонницах, заброшенная, покрытая слоем известкового голубиного помета, который для истории русского зодчества рисунок неизвестного иконописца и сохранил. Владыка мне доверил ключи от Никольской церкви, а из стрелецкой церкви Николы Ратна проржавевшая железная дверь ведет через темную, с замурованными бойницами, острожную башню с прогнившим полом на крепостную стену, где еще чудом сохранились деревянные мосты, с которых оборонявшие обитель иноки и стрельцы когда-то били по польским ворам и шведским рейтарам из затинных пищалей. Мосты ведут к сторожевой башне, что господствует над Святыми воротами. Я радуюсь солнцу, ветру, как ребенок. Меня уже полонило древнее очарование; свободно и легко я живу в тех веках. Я открываю малую дверь, пугаю голубей, которые с незапамятных времен живут в этой башне, ибо и настил, и перекрещивающиеся балки покрыты столь толстым пометом, что от него тут тесно, душно, тепло. Здесь много голубиных гнезд, здесь веками справляют свою любовь голубиные пары, самки кладут по два яичка. Отсюда делают вылет окрепшие молодые птенцы. По узенькой лестнице я поднимаюсь наверх, вылезаю через люк на обнесенное перилами стрелецкое дозорное место. Воля-то какая на весеннем ветру! Отсюда виден весь окруженный то поднимающимися на холмы, то спускающимися в овраг ручья Каменца стенами, прорастающий словно с озерного дна дубовыми ветвями и куполами монастырский каменный город, отсюда виден пригород и поля, дорога, ведущая в голубые боры на Ливонию, боевая дорога походов. Здесь раньше была сторожевая вышка носивших лазоревый кафтан монастырских стрельцов. Здесь, как всегда, настороже дует весенний ветер, принося запах воли, талого снега, наполненных предвесенней горечью, оживающих далеких лесов. Здесь хорошо и крепко думается.

И я вижу: строят каменный город. Становище. Мужицкие сани. Валуны свозят с окрестных полей, плиты обозами везут из Изборска. Дымят костры. Рати идут на Литву. В далекие боры утекает усеянная курганами, политая кровью дорога, уходит туда, где в борах, закрывая славянский путь к Варяжскому морю, стоит передовой немецкий форпост, выдвинутое немцами при движении на восток волчье гнездо, Новый Городок Ливонский — замок Нейгаузен. Там теперь высятся развалины над рекой Пимжей, поросшие елями провалившиеся сводчатые погреба, но на уцелевшей башне еще сохранились выложенные рыцарями в рыжем кирпиче белые орденские кресты. В Иванов день эстонская молодежь на развалинах зажигает костры, плетет венки и поет яновы песни. Весной там все бело от чистого цвета разросшейся на немецком пепле черемухи. Там на блестящем, черном, только что вспаханном поле я видел с гимназистом Васей Титовым выпаханные крестьянским плугом желтые ливонские черепа. На русской стороне, на холме, на котором стояли разбившие замок пушки Адашева и князя Серебряного, где был боевой русский стан, ранней весной я отдыхал с моим молодым печерским помощником Васей Титовым. Мы сидели на пнях, а потом пили сладкую соковицу, что заливала подсеченные эстонскими пастухами деревья, по очереди прижимаясь губами к белой шелушистой коре, пили сладкий, прохладный, рожденный древней землей березовый сок, и над нами вились, желая к сладкой бересте поскорее прильнуть, осы и пчелы. Потом Вася, знавший сетский язык, помогал мне расспрашивать столетнюю сетку в белом кафтане, и она, рассказывая, высохшей рукой показывала нам, где стояли обозы Грозного, мужики пекли хлеб, где павших на рати похоронили; со слов стариков она нам рассказала о том, как из новгородчины приходили русские женщины плакать на эти могилы. Тогда Вася на вспаханном поле нашел каменное ядро, помню, как он очищал его от влажной, перемешанной с пеплом земли и звал меня идти ночевать к нему в деревню Воронкино, что недалеко от Мегузиц, под которыми стрелецкий голова разбил графа Магнуса де ла Гарди, звал, соблазняя крупной подснежной клюквой, которой были осыпаны его родные болота, но времени у нас было мало, и мы, присев у избы чудинки, с наслаждением похлебав деревянными ложками принесенной с погреба холодной простокваши, плотно заправившись ржаным свежим хлебом, отправились в Тайловский бор.

* * *

Тут в порубежных борах с незапамятных времен висели пчелиные борти. Еще псковское вече и изборяне брали с жившей в борах чуди, установленную Ярославом Мудрым, медовую дань. Ливонцы с мечом и католической проповедью, дойдя до реки Пимжи и построив Нейгаузен, захватили большую часть заросшего медоносным вереском бора, из-за которого особенно яростная началась у них война с изборянами и псковичами. Это потом уже немцы, установив по реке Пимже границу, чтобы обеспечить себя от набегов, стали платить псковичам ежегодную дань — пять пудов меду собору Живоначальной. Осенью 1557 года, вспомнив медовую дань Ярослава и расширив требования, выбивая незваных гостей, двинул Грозный войска на Ливонию.

* * *

С монастырских, побитых венгерскими, польскими и шведскими ядрами стен, под дующим с Руси ветром, я часами любовался широкой далью и глаз не мог отвести от утекающих в снежные поля дорог, любовался великим русским небом с медленно тающими облаками, широким и печальным снежным раздольем, синеющими по горизонту лесами. От ветра, грусти, любви, от приливающих чувств влажными становились глаза, и все было для меня родным и понятным, словно сердце всегда жило здесь и я со всеми отошедшими жил по-сыновьи.

* * *

Как ежи лежат леса по холмам. Снега блестят, нейгаузские леса в голубоватом весеннем тумане. На крепостной стене припекает. Целый день слышен гул голосов, долго не разъезжающегося великопостного стана. В монастырском саду побелены яблони: розовыми кажутся их стволы, а в садовых ямах лежит снег, как белое кружево. Он сползает с пологих крыш монастырских конюшен. Утром ручьи чуть слышно начинают звенеть, а к обеду, Боже мой, всюду веселый говор и петухи шалеют от света.

Весна, весна красная. Сияющее небо, запах лесов и земли. Промороженный за зиму камень стен и церквей начинает на солнце дышать, а вдали теплые избы посада.

Молодой инок на Святой горе под вечер, когда солнце уже опускалось, слушая шум посада, тихо мне говорил:

— Плакал я, когда постригали, ведь молодой, старому-то ничего, жизнь прожил. В одной рубахе, и подрясничек накинут. Владыка на амвоне, а монахи встречают, поют. Нужно лечь на пол ничком — распинаться. А я в одной рубашке. И монахи черными ризами меня закрывают.

Розовела звонница, искристым золотом излучаясь, дрожали под горою кресты.

— Вот весной тяжело, — продолжал он, — взойдешь на Святую гору, а вдали всюду по раздолью песни поют. Сирень цветет, от березы запах. Так-то грустно на сердце. Хорошо, если выйдешь вдвоем, с другом поговоришь, а одному тяжело.

— Ох, сильно журчит весною поток.

* * *

Стоял светел месяц
перед красным солнышком –
Стоял князь молодой
перед родным батюшкой.
«Мой родной батюшка,
прости и благослови,
В путь дорожку отпусти,
хлебом-солью надели.
Ко суду Божью итти —
страшным-страшненъко.
На крутой крылец итти —
скоры ножки ломятся,
У злата венца стоять —
сердце ужахнется».

Так напевала мне в богадельне старуха Мария Вторушина, вдова рыбака, что с пятнадцати лет ходила с дружиной на ловлю, умела править парусом и грести. Напевала со слезами в бревенчатой нищей избе, в которой было светло от тающего на улице снега, напевала, вспоминая молодость, золотые слова городищенской свадьбы.

На лугу кони попущены,
Шелковыми путами попутаны,
Не едят кони зеленой травы,
Что не пьют кони холодной воды,
Они слышат путь-дороженьку.
По дороженьке не пыль пылит,
Во цистом поле не дым дымит,
Там не царь с царем соезжаются,
Соезжается Иван, соезжается Васильевич
Со своим веселым поездом,
Со своей белой лебедушкой,
С Катериною со Лаврентьевной.

Уплыли, уплыли серые гуси, на море уплыли,
Увезли, увезли нашу похвальную, увезли,
Увезли, увезли молодую без даров,
через десять городов.
Во Божью церковь свели, русу косу расплели,
На шесть прядок разняли, вкруг головки
убняли и своею назвали.

Помаленьку, бояре, с горы спущайтеся.
У нас горы крутые, у вас кони добрые,
Не поткнулся бы конь вороной,
Не свалился бы князь молодой.

* * *

— Тут, сынок, — сказал дед, — кругом были глухие леса, звероловцы ходили. Это потом к монастырю люди стали переселяться. Избенки монашеские были бревенчатые, луковые окна изнутри дощечками задвигались. Окон было мало, зато свет был дорог. Милый, — бедные были. Другой монах мешок летом носил на плечах. Все были трудники. И игумен косил и пахал. Церкви справляли — сами хломали топором. Вот как было! Ну, и скоро прославились. Издалеча начал народ приходить. А трудно было найти. Блуждали, спрашивали — где тут пещеры, монастырь называется. А кругом — чистый лес. Пни дубы, лешие яблони. Только на Пачковке жил бобылек. Мельница была у него, и припор воду держал. А этот ручей был пнями завален. Не монастырь, а овраг. Боже, Боже! До монастыря только в Тайлове жительство было.

— И вот, сынок, старики рассказывали, Царица Небесная бором тайловским шла, искала приюта. Юла Царица Небесная, хотела остановиться в Тайлове, да петуны стали петь. Не понравилось Матери Божьей. Там было строение, петуны стали петь, а Ей слышно. Вот здесь, в Печерах, Ей уподобилось.

— Да, — помолчав, сказал он, — вот Матерь Божья в Тайлове хотела остановиться, на круче, да ушла дальше.

— А потом звероловцу на дубу Ее икона явилась. Охотник ходил. Нашел овраг в деревах, весь ветрами завален. Слышит, ангелы поют, видит, дерево-дуб, и на дубу ему икона открылась.

— И вот, матери-отцы говорили: молитесь Царице Небесной, не будет ни мора, ни глада. В Ильин день была холера. Помогла.

— Вот, детки мои, в военное время так Она спасала, так Она покрывала. Шла, заступница, и все за Ней с плачем. И-и, вой какой был.

— А во время боев наши старики в монастырских печерах спасались. Мужики отбивались, а у баб там печурки были нарыты. В монастыре столько народу набилось, — и стон, и крик, и от голода помирали, и от давки. Где икона, там проломанная стена, там много народу положено. На стене бились — топорами тогда мужики отрубались.

— А когда Корнилий ограду наносил, то народ нанимал и была обозначена цена — двадцать пять алтын. С Изборска возили плиту, а деньги были кучей нарыты здесь, где Спаситель в проходе… Вот какая бывала святость, — другой полу денег награбит, а выйдет за ворота, все двадцать пять алтын. Кто накладет камней много, а сам на худой лошаденке — все лошади легче. А другой накладет совсем мало, так лошади совсем тяжело — воротись назад и побольше возьми. Хороший мужик так по сенному возу возил. Вот преподобный Корнилий! Матерь Божия строила и преподобный Корнилий.

— Милый, без этой стены пропал бы народ. Выбили бы всех, полонили.

— А скоро, сынок, опять будет война, — сказал потом он. — Антихрист на Россию пойдет.

— Пойдет антихрист, будет народы к себе преклонять, к перстам печати прикладывать. Дай крови печать. Вот наберет всюду войско и начнет битву во Пскове. Никола Угодник выедет и Илья Пророк. В Троицком соборе лежат святые князья, и те тогда встанут. Гавриил, и Тимофей, и Олександра Невский встанут за нашу землю. Загрузится тогда река Великая войском. Погоди, — говорил дед Оленин, — скоро на разливе огненные кони заржут. Понесутся, полетят с захода огненные птицы, дубовые носы, полетят огненные кони, народ все туманный.

* * *

Церковь Пречистыя Богородицы Успения вырезана на горе, алтарь — на летний восход солнца. И за алтарем погребены отошедших братии телеса — игумнов, строителей, трудников и богомольцев. В больших братских пещерах кладена печерская братия — несть числа.

А по Святой горе, на церквах, над алтарем, пещерами, когда-то рос лес, возвещая о жизни, роща березовая, яблони, дубы и рябины.

* * *

Вечер. Лампада мерцает под воротными сводами. Дубы и яблони растут на Святой горе, а под деревьями и под главами Успения — братские усыпальницы, дубовые колоды, истлевшая парча, кости, гробы, дух древнего несмрадного тления — песок в глубине пещер закопчен свечами и везде на стенах — спящие комары. И под Лазаревской церковью под землею скудельница.

А под куполами Успения громадные, сложенные из хвороста, нанесенного сюда галками, гнезда. Здесь странно ночью при мерцании восковых свечей — песок буграми, стропила, балки. Шатрами над головой вздымаются полые, мохнатые от гнезд, перекрещенные сосновыми брусьями, утвержденные на столбах купола. Обитая железом церковная крыша вросла в древний дуб, из песка торчат обросшие мхом валуны, бревна упираются в землю, а церковь там, глубоко под землей.

* * *

В пещерах, у мест упокоения ратных, вставлены керамиды. Они облиты зеленой глазурью, украшены крестами и травами, иные тронуты воском и киноварью.

Широко горела восковая свеча. Стыли руки. Я читал имена государевых бояр, воевод, псковских гостей, детей боярских, привезенных в дубовых колодах с бранного поля, положенных в Дом Пречистой, в Печерах, убиенных на царской службе, на рати, от немец ливонских, павших на рубеже — имена ближних стольников и ратных людей из Пскова, Москвы, Полоцка, Ржева, Торопца, Новгорода и Шелонской пятины. Погибших в сече под Колыванью, под Юрьевым, на вылазках и на осадах. Павших в Смутное время во Пскове в мироносицкую вылазку. Проливших кровь за Свейским рубежом. Скончавшихся за рекою Самарою, в Конских Водах, на службе в Крымском походе. Жизнь свою положивших под Нов-Городком Ливонским Нейгаузеном и на Печерской земле.

Вот могила:

Петр Степанов Пушкин — убиен от безбожных немец под Ельмано в 7083 году, а неподалеку от него в те же времена положен и раб Божий Иван Петрович Мусорской.

Вот где роды их сошлись.

* * *

Сырость, промозглый хлад. Сперва с живого морозца кажется, что спокойно, тепло, но постепенно, по мере того как время идет, начинает прохватывать одежду и тело пещерный холод, отнимая животную теплоту, ничего не давая взамен — здесь все глухо, переход за переходом, улицы подземные расходятся направо-налево, в крепкие песчаные стены вмурованы блестящие поливою доски с выпуклыми славянскими датами и письменами, с перечислением имен, городов, ровно и бестрепетно горит свеча, под землею нет времени, глух человеческий голос. Видно дыхание. У владыки побледневшее со сверкающими глазами лицо. Он протянул руку в оставленное в замурованной стене окошечко, и свет упал на груды дубовых колод, сосновых гробов, взгроможденных до сводов. Это старая братская усыпальница, — в колодах безымянные иноки лежат с кирпичом под черепом, а в пещерных улицах — власти земные. И их память хранят по иконописному сработанные в монастыре, завитые славянским плетением и церковными главами керамиды, закрывающие узкие, ископанные в красном песчанике норы, в которые вдвинуты привезенные с бранного поля гробы.

А по выходе из пещерной сырости на морозную волю ветер с запахом подмерзшего снега охватывает и внезапно пьянит, над головой разверзается небо, и живая чистота его, не зная предела, властно и великолепно течет.

У владыки стол давно уже накрыт, и на нем для гостя поставлена и водочка в графине, и черничное вино, и натертая редька, и соленые грузди, и прекрасно зажаренный, пойманный в Псковском озере жирный лещ. Мы ужинаем. Вася Титов, прислуживавший тогда нам печерский гимназист, живший как келейник у владыки в покоях, широколицый и веселый, слушал нашу беседу. Помню, как он, оживленный, провожал меня до крыльца, уславливаясь об утреннем походе на Куничину гору. Думал ли я, что этот деревенский мальчик, помогавший мне осматривать монастырские чердаки, побывавший со мною весной под Нейгаузеном, через несколько лет будет драться в этих лесах против немцев в рядах партизан. Я помню, как его бабка, угощая меня в деревне Воронкино, кроила крупными ломтями хлеб, прижав каравай к старушечьей тощей груди. Вася Титов. Он, раненый, был взят немцами в плен и как советский партизан ими расстрелян. Бледный, простоволосый, советский лейтенант Василий Титов мужественно встретил смерть, стоя под наведенными на него дулами немецких винтовок.

В тот вечер кругом все было мирно, да и кто мог поверить тогда, что через несколько лет запылают села и города, что на юге Франции я встречу пригнанных немцами прямо из Гатчины советских военнопленных из-под Новгорода, Нарвы и Пскова, которые по вечерам, забегая ко мне слушать московское радио, расскажут о боях на Волхове, на Великой. Разве можно поверить, что на Монт Сен-Валерьен немцами будет расстрелян Борис Дикой, с которым мы собирали под Печерами старинные вышивки и под Лезгами ночью, смеясь, купались в Абдехе, а разрывом немецкой бомбы в Белграде будет убита участница наших экспедиционных работ Ирина Окунева, доктор Карлова университета, что с мешком за плечами бродила по дорогам Изборского края.

* * *

Монастырь давно спит. Небо удивительной чистоты, но блеск звезд уже смягчен весною. Подмораживает. Бледно светят главы пещерного храма. Юродивый, стоя посреди двора па снегу, крестится на собор, на вершины деревьев, небо, звезды, а потом внезапно падает, кладет земной поклон. Снова заносит крестное знамение, смотрит на свои крепко сложенные персты, словно заколдовывая их своей тайной взволнованной силой и снова крестится и падает на колени, вернее, не на колени, а по старинному — руками вперед, челом в снег. Кругом никого нет, монастырь замер, братия спит, спят звонари. Вот ударил часовой колокол — какая древность, какой великой торжественности и печали падает звук и, падая, не умирает, а медленно стекает с колокольных краев, мягко расходясь, заполняя закрытый крепостными стенами овраг. Потом мелкие колокола неторопливо бьют перечасие. И в монастырской тишине, во сне и покое церквей и пещерных могил вздымаются громадные деревья, простирающие к свету звезд свои чистые голые ветви. Как незыблем ночной воздух, как таинственно и чудно на монастырских полях. Там крепко спят деревни, и пустынная дорога ведет к Новому Городку, к Нейгаузену, та дорога, по которой проходили псковские войска, шел Грозный. Это было недавно, думал я, глядя на небо, не изменившееся с тех пор, ибо то же небо стояло над вершинами сосновых боров, когда тут не было ни монастыря, ни человека и только лесные деревья падали в излюбленный зверями овраг, где протекали воды малого, но светлого ручья Каменца, где у подножья дерев видны были песчаные осыпи с темными впадинами пещер, когда-то вымытых древними подземными реками.

Л.Зуров Малая обитель

No Comments

Малая обитель

Из крестов скована Русская земля,
И чрез кресты восходит солнце.

I

В эти годы был страшен дальний храп коней и шум пустых обозов.

В чужих следах были поля. По весне не зацвели посеченные сады, пчелы не прилетели на разоренные пасеки.

Гуляла по Псковщине литва, жгла деревни, гонялась за беглыми и ушла, оставив боры, мхи, поля с угольем и трупьё на месте сеч.

По широким дорогам гнали псковских полонянников.

Шли они, не поднимая глаз, без шеломов и кольчуг, в белых долгих, без подпоясок, рубахах, босые, связанные одной веревкой.

И на остановках украдкой глядели они в ту сторону, где остался родимый край и на облака, что летели над Русью, над низкими церквами, над волной озерной, над родной льняной нивой.

Осенью по опустевшим полям брел народ к сопкам, где под согнутыми озерными ветрами соснами темнели всеченные в каменные надгробья кресты.

Ветры, сметавшие пески с корней, слушали тоскующий плач псковитянок.

Многие погибли в те годы в лесах голодной смертью, а уцелевшие бродили под окнами, указывая на рубища, изъязвленные ноги и на малых голодных детей.

Славна земля Твоя, Святая Троица. Каменные пригороды сторожат на холмах Твои воды и земли, крестьянскою молитвою тянутся к Тебе монастырьки озерные и луговые церкви.

Широки Твои поля, Святая Троица, а трудно пашню пахать.

II

Тайловский бор они увидели под вечер.

Топтанная дорожка увела их от высоких лугов и дорог в его сосновую темнеющую тишину.

Впереди шел крестьянский сын, за ним старик, неся в руках завернутую в чистую холстину икону, два мужика и служилый человек.

Из-под Юрьева Ливонского, бросив нивы, бежали мужики. Пробираясь меж заглушных деревень, кормясь Христовым подаянием, встретили они старика, что брел без хлеба и денег с одной лишь иконой.

Отрока они пожалели, когда проходили мимо погорелых краев. Из опушки он выбежал и хлеба попросил.

Ратный пристал по дороге. Не оправился он от ран, шел в рваном кафтане, в подбитом паклей шеломе, волоча за собой тяжелый боевой топор.

С восходом они пробирались лесами, встречая пески, сосны и воду.

Бывало, детинка выручал. Бил челом мужикам и печаловался, прося накормить.

Но был пуст и тих лесной край, потерявший от огня свои деревни.

Когда потускнела заря, а долгая трава стала росной, решили они ночевать в бору.

Близ ручья, на сухом месте под елями настлали они нарубленного березнячку.

В котел с водой искрошили сухой ломоть ржаного хлеба, что дал им день тому назад мужик, угонявший в лес коней, остерегавший их от изборского пути.

Был обложен пригород литовскими кострами.

Благословил старик место ночное, и, опорожнив котелок, легли они на тощее сердце.

Дым низко стлало над звеневшим меж ивняковых кустов ручьем, усталость томила, и, прижавшись плечо к плечу, уснули они под шорох вершин.

Старик, приставив к корням икону, остался молиться. В забытьи, прижавшись лбом к холодеющей земле, услышал он предостерегающий гул.

Вставала зорька, и вдали за туманом пропели петухи.

Близка была деревня. Что-то толкнуло старика разбудить странных людей.

Перед иконой они отбили поклоны и в то поранье, когда еще молчали птицы и солнце не начинало золотить вершины елей, тронулись в путь стороной от дороги.

Не долго держалась тишина. Конский топот разбудил дорогу, пробежали мужики, и от отставшего они узнали, что напала на Тайлово литва.

Потом бледное зарево взошло против зари.

Мужик их вывел в овраг к ручью, заросшему орешником, папортью и вербьем.

На круче, над тремя мхом подернутыми валунами, дубы несли свою могучую зелень.

Солнце взошло над веселым березняком, под утренним ветром зашумели вершины, зазвенели птицы и, роняя медь, забила кукушка.

Крестьянин провел их на дно оврага и указал на запутанный корнями сосен узкий, поболее лисьего, пещерный вход.

III

Первыми проведали об их жизни изборяне, лесовавшие белку, и копавшие на горшки глину пачковские бобыли.

Видели они человека, шедшего в лес по дрова, и у камней молившегося старца.

Принесли они и положили на пни хлеб и сушеную рыбу.

Был молчалив глухой овраг с скатами, поросшими мхом и брусницей. У берегов ручья лежали выгнившие, заросшие грибами березы.

Рой прилетел на липу. Смастерил отрок две борти и поставил их на поляне. Был вблизи вереск и некошеные луга.

По утрам отрок ловил в речке щук, — там в прибрежной траве рыба жила и шумела, — а по вечерам слушал старца, учился стоять на молитве и подпевать.

Но миновали глухие времена, и потянуло мужиков к пашне.

Благословил их старец на уход и сказал, что чист путь всем, а не покинет он пещеры и кончит здесь жизнь в молитве ко Пресвятой защитившей их Богородице.

Служилый упал ему в ноги и попросил благословить на подвиг пустынного жития, а отрок, заплакав, сказал: «Уйду от тебя, коли силою прогонишь».

В день ухода остальных на вечерней молитве у дубов перед иконою Успения дали они молчаливый обет целомудрия, послушания и нищеты.

IV

В Пскове, при соборе Живоначальной, жил священник из Юрьева Ливонского.

Звали его Иоанн, по прозванию Шесник — пришлый. Был он велик ростом, густоволос, лето и зиму ходил с непокрытой головой.

Когда крыжаки начали привлекать православных к латинской вере, надев под рясу кольчатый панцирь, бежал с женою Иоанн под защиту стен Пскова.

Потом в Псковщину пришла весть, что во время водокрестия были умучены за правоверие и брошены под лед Амовжи его друг пресвитер Исидор с причтом, прихожанами и малыми детьми. Весной, после водополья, обрели их тела нетленными в трех поприщах от града на песчаной косе и похоронили на буевище у святого Николы.

На торгу в воскресный день услышал Иоанн о старце и пещере при потоке Каменце.

Взяв благословение, раздав рухлядь нищим, закинув торбу за плечи, босым пошел он к Каменцу.

У пачковских бобылей оставил он домочадцев и, спустившись к пещере, покаялся во всем Марку и сказал, что не нищеты ради пришел он к нему, а ради покаяния и подвига.

Трудами своих рук начали они копать церковь в горе. По вечерам молились в пещере. Путникам, проходившим горой, казалось, что под ветром поют вершины.

Горе их посетило.

Под дубами на молитве отошел старец Марк.

После смерти принявшей монашеский образ жены отошел в Псков Иоанн и вернулся иеромонахом Ионой.

V

В съезжем шатре, объехав старую валовую межу, договаривался князь с послами.

Друг другу они кланялись, обещая через рубеж и стержень не вступаться, пожен не косить, леса не сечь, целовали крест, призывая на обидчика гнев Божий, и, приложив к грамотам руки, отплывали к своим землям.

Мирные шли годы.

Заря румянила башни Детинца. Уронив искры от крестов в седую утреннюю воду, лебединым стадом выплывал из туманов Псков.

Пахарь, вышедший на пригорок, княжеская, разбившая на холмах свой стан рать и возвращающийся с ловли рыбак видели над озером белый, словно отлетающий, град.

После ранней, погрузив на корабли вынутые из церковных подвалов коробья с товарами, торговые люди псковичи поднимали паруса.

Звон падал на воду. Выходя на чистый озерный путь, медленно заворачивали серые паруса, ветер ровно держал стяг Нерукотворного Спаса, а за кораблями бусами тянулись груженые белым льном ладьи.

В перемирные годы закладывал Псков стены, честно принимал князя и встречал новгородского владыку, что приезжал своих детей — псковичей — благословить.

А то высылал Псков князя с ратью церкви ставить, сено косить и рыбу ловить.

VI

В лето, когда обильный плод дали лесные яблони, была закончена ископанная в горе церковь.

В Псков отправился Иона просить об освящении храма и, не получив ответа, ибо не было в Псковщине церкви в горе, кормясь по пути, пошел в Великий Новгород, припал к ногам владыки и не встал, пока не вымолил благословения.

Крестьянин Дементьев отрезал от своих пожен поприще земли и отынил его от зверя и лихого человека.

Зеленый бор радостно шумел по утрам. В нем инок на приисканных деревьях подвесил дубовые борти и подкуривал их осиновым листом для пчелиного здоровья. На откосе в роще мелких лип разрослась пасека. Было там радостно и звонко.

На расчищенной делянке насадили иноки вишенье и яблонье, вспахали полосу под рожь и ходили косить к Тайлову, где во мху лежало глухое озерко.

Мужики подарили им мерина и поженки избылые чьих-то перебитых литвою жильцов.

Пчелы дарили воск; сосны и ели — ладан. Гнули иноки полозья санные и жили трудами своих рук.

А по смерти Ионы обрели на нем вросший в тело кольчатый панцирь.

VII

На горе срубили они церковь Антония и Феодосия.

Сообща вывели над крытым драницей шатром купол, из железа сковали бильце.

Но попустил Бог. Изгоном проходила литва. Пограбила она пачковских жильцов, и от литовского огня вознеслась на небо деревянная церковь.

Не тронув пещеры, бежала литва из обители, оставив тела посеченных иноков.

На окруженной бором поляне, где веками спали горбатые валуны, на берегу ручья настигла ее изборская рать, и после сечи легла литва, примяв мох. Сняв с побитых доспехи, ушли изборяне.

Погорелую обитель принял игумен Дорофей.

Крестьяне привезли в дар бревна на церковные строения, мох для мщения, три нивы вспахали своими конями.

На бедность пожаловал монастырь Снетогорский лещей вялых, а Мирожский хлеба. Торговые люди псковичи Федор и Василий от своего праведного имения поручили иконописцу именем Алексею, прозванием Малому, славному на весь Псков и Великий Новгород благочестием и строгим житием, написать образ Пречистый Богородицы честнаго и славнаго Ея Успения.

В лето 1521 поставили образ в церковь.

Начала Богородица чудеса творить. Исцелила чернеца и отрока бесноватого, нищего изборянина освободила от давних страданий.

Государев дьяк Михаил Мисюрь, прибывший в Псков с наместником и стрельцами, осматривая волости, заехал в обитель.

Полюбился ему храм под земляными сводами, над которыми ликовала молодая зелень.

Был благочестив и степенен Мисюрь, верил в знамения небесные. Стал он часто наезжать в обитель, живал в келье, помогал своею казною, расширил монастырь под горой, с игуменом установил чин церковный, службу вседневную, устав монашеского жития и к уставу свою руку приложил.

Под немецким рубежом в Тайлове погосте, близ Ново-Городка, по весне на горе дали яблони белый прекрасный цвет, и, созывая на молитву, в лесу задребезжало било.

То клепал к утреннему пению монастырь погорелый, самый младший из братии Псковской.

Игумен Корнилий

Тогда же убиен от него Корнилий, игумен, Печерского монастыря начальник, муж святый и во преподобию мног и славен: бо от младости своей во мнишеских трудех провозсиял….   И тогда вкупе убиен с ним другой мних, ученик того Корнилия, Васьян именем, по наречению Муромцев: муж был учен и искусный и во священных писаниях последователь. И глаголют, их вкупе во един день орудием мучительским некаким раздавленных, вкупе и телеса их преподобно мученическия погребены. А. Курбский

VIII

Пало бремя игуменское на двадцативосьмилетние плечи Корнилия, пострижника Печерской обители.

С отроческих лет он ушел в монастырь, под началом старца подвизался, свечи скал, дрова рубил и был искусен в письме иконном.

В келье, срубленной из сосны, перед работой соблюдал он пост, молился Владычице об утверждении его в вере и просил благословить доски липовые и краски.

Солнце падало через узкое оконце на склоненную отроческую в мягких кудрях голову. От поста легкий и светлый, с запекшимся ртом, работал он в тишине, ножом равняя доску, отделяя поля выемкой.

В детстве мать его научила тайной милостыне и любви к странным. Мать его, боярыня, отирая слезы, инокам говорила, что нездешний он, сынок милый, и родился он после тяжелого лета, когда спустили с Троицкого собора вечевой колокол и плакали по вольной старине псковичи.

И всегда жалостно становилось ей, когда мальчиком ходил он молиться по скудельницам и жальникам.

Письму иконному и рисунку буквенному обучили его в Мирожском монастыре. Гусиным пером научился он выводить букву, трогать рукопись золотом и киноварью.

Келья была близ звонницы. Чуть дрожала стена, когда звонари начинали перезвон. А в окошко был виден зеленый поясок муравы, песком усыпанная стежка, белая стена монастырская и воды милой Великой. И под солнцем легким ветром несло облака.

В Пасху Христову Пресветлую легко перебирал он тонкими пальцами веревки, трогая языки тиньков, приноравливая острый звон к ревунам.

В голубой тени свода у круглого выбеленного столба глядел он, как тает в выси звонница, а улететь ей мешают вросшие в землю каменные палати и темные многопудовые колокола.

IX

Приступая к работе, становились они на молитву, начиная затвор и тишину. Один тонок, бледен лицом, другой погорблен и сед.

Легок пост, по средам и пяткам — без пищи, тонок сон. Устали нет при работе. Старец, краску разбавляя святою водою, наставлял по заветам православным, как преподобные писали по пророческому видению, слезами душу омыв, храня чистоту, трудясь ради своего спасения, созерцая по праздникам древние образа.

Отрок медной ступою янтарь толок, помешивал лучиной светлеющую олифу, руку подносил к огню, пытая жар, золото сусальное с патокой перстом творил, воск скоблил, золотой лист сек на коже ножом.

Доску иконную, сухую и гладкую, проклеив до лоску, левкасил кистью, а потом подчищал сухим хвощом, напоминавшим зеленые берега озер.

Жила у них радость работы. Солнце с раннего утра било в окна, играя на кубышках муравленных, раковинах и черепках. Старец знаменовал икону, золотил венцы, трогал кистью свет, поля и начинал доличное. По ризам пускал складки, травы и кресты. На деревьях рождались заостренные листы. Купола церковные начинали сиять на теплом золоте неба. А воду писал — по светлой празелени бежал синий раздел волны с белым сломавшимся гребешком.

В открытое окно были видны облака над мертвым жемчугом стен. С глиняного рукомойника капала вода. Тихо на белых крыльях летел в обители день.

Пробуя кисть на ногтях, гладя накладное золото зубом медвежьим, задумывался отрок, останавливал руку, а глаза слезами поволокло.

— О Пресвятая Дево, Госпоже Богородице, Девственных похвало, цвете прекрасный… — пел старец.

— Образ Твой грешнии, целующе раби Твои, любезно Ти припадающе ко пресвятой Твоей иконе…

Отрок безмолвно молился милой Владычице, тихому веселию матерей, чистой хранительнице, древними милостями покрывающей Отчину.

Спаси, Госпоже, помилуй Посадников
Псковских степенных,
И всех посадников Псковских,
И всех людей Пскович.
Спаси, Госпоже, помилуй
Собор Святыя Троицы,
Собор Святыя Софии……

Колокола на звонницах пели о вечере, как дымы кадильные шли облака, легкое уходящее солнце лежало на водах — радугой золотой осеняла Троица вечереющий град и окрест него храмы на зеленых лугах.

Белые звонницы — молитвы зодчих — пели о уходящих стягах псковских ратей, о коленопреклоненных в поле полках.

X

С матушкой да с государевым дьяком Мисюрем в колымаге песками и бором приехали они в малую средь леса обитель, что была беднее любого псковского погоста.

В тихости своей спускался на поля вечер. Небо омыл закат, росою покрылся цвет травный, солнце, уходя, золотило церковный шатер.

После службы в пещерной церкви, когда отрок шел по тропинке, а тьма уже легла меж стволов, глянул он на небо.

Господи, какие были на нем звезды! Над убранным зеленью оврагом раскинулся Господень беспредельный покров с радостью вечернею, звездною. Они мерцали, колебались и пели о Господе.

Отстав от матери, опустился он на колени и замер.

Свет ширился, заливал небо и наконец хлынул в очи, наполнив тело восторгом и беспредельной молитвой.

Мать нашла его в траве и понять не могла, отчего сын улыбался и плакал.

Оставив мирской мятеж, ушел он из Пскова, и в Печерской обители возложили на него иноческий образ.

XI

Жил он в убогой келье, спал на досках, покрытых сермягой. С солнцем вставал, правил службу и уходил на монастырское дело.

В дни мора, когда по Псковщине церкви стояли без пения, было вскопано все могилье, псы влачили мертвых по полям, а люди бежали от селений в леса, игумен Корнилий ходил по моровым деревням приобщать здоровых и отпевать у круглых ям преставившихся.

Города затворяли свои дороги, кликали клич по площадям, чтобы ехали купцы обратно. Встречных по пути опрашивали под присягой — не из моровых ли они мест. У колючих рогаток по дорогам горели стрелецкие костры, и всякого пробиравшегося стороной бросали в огонь с конем, товарами и повозкой.

В заморных, заколоченных домах живые, не смея выйти на улицу, помирали голодной смертью, а бежавшие в леса питались листьями лип и мхом.

Тяжело было в полях править службу от смрада людского, ибо плотной волной стоял он в сухменье, когда воздух курился, была земля горяча, великая мгла по вечерам стояла над землей и за мглу уходило солнце.

Здоровым, отсиживающимся в лесах, иноки носили вареную рожь.

Когда миновало поветрие, поднялась в народе вера к обители, и многие стопицы потянулись к лесному монастырьку.

XII

Вдали за рекою Пимжею в сосновых борах жили чухны.

При набегах воинских людей бежали они к рубежу.

Под охраной сторожевых ратей, на сумежьи земли жгли они побитых. В дыму плакали женщины, царапая лица, и на заходящее солнце начинали беснование старухи, проклиная пришлых людей и жестокую птицу чибиса, выдавшую криками лесные убежища.

Их поля охраняли насаженные на колы мертвые коневьи головы, а сады — можжевеловые кусты.

Возвращаясь к священным рощам, они украшали дуплины дубов вышитыми полотенцами и молились теплому Мигузицкому камню.

Обмазывая его творогом и маслом, они прикладывали к нему детей и одежду больных.

Девушки, подплясывая и гикая, кружились вокруг костров, взмахивая белыми рукавами.

За Пимжу ходил с проповедью Корнилий.

На Светлую Заутреню, христосуясь с игуменом, просили новокрещенцы святой воды для окропления своих хат.

В Псковщине их назвали полуверцами.

В дар образам приносили они шерсть, зерно и медом мазали губы иконных ликов.

XIII

Недаром ходил по Ливонии человек, пришедший из верхне-германских земель.

Он призывал всех очиститься во имя Господне.

Прямые волосы падали на его костлявые плечи. Горожане смеялись, кнехты предлагали ему выпить пива, мальчишки дергали за накинутый на его голое тело рогожный мешок, а крестьяне, глядя, как под его босыми ногами таял снег, вздыхали и крестились.

Он работал на черных дворах и каждый час молился на коленях. Звали его Юрген. Он пропал средь лютой зимы где-то под Нарвой.

Вскоре заплакала Ливония у конских седел, провожая хмельное рыцарство и дворян.

От звуков ратных барабанов отвыкли города и местечки. Ночная стража не могла обходиться без костров.

На снежных равнинах темными потоками сошлись войска, зарева задрожали над замками, запели в кустах трубы, по мерзлой земле запрыгала пушечная пальба, и побежала Ливония, пугаясь росших в поле деревьев.

Татары из царского войска за ноги волочили старых кнехтов и молодых дворян в заросшие кустами овраги.

С башен замков ливонские девушки увидели бегущих и тучами шедшую по полям и дорогам Москву.

От Пскова и Изборска на Нов-Городок Ливонский шли рати. Идя на битвенное дело, они заходили к Владычице в Печеры под благословение, молебны послушать и приобщиться, чтобы с чистой душой отойти в бою ко Господу.

С поля несли сюда тяжелые дубовые гробы-колоды с телами убиенных.

В сырой тишине пещер иноки копали им последнее убежище, вмуровывали в стены камни гробные и вписывали в синодик имена.

Искалеченных мечами и пушечным свинцом иноки лечили и кормили из благочестия.

Засыпали обитель снега. Над оврагом чернели голые дубы и потонувшие в сугробах ели.

Трапеза монастырская была открыта для путников и беглых.

Царь Иван смиренно ночевал у Пречистой и дал обители грамоту.

Не велел он судить игумена Корнилия с братией и скрывающихся в обители чухон.

После боев приезжали московитянки поплакать у гробов мужей и оделить Владычицу подвенечными жемчугами, гривнами и вышитыми по обету покровами.

XIV

Боярин князь Андрей Курбский шел к Немецкому Городку.

Сабельный след лежал на его щеке. Под богатым кафтаном в белых рубцах были его плечи.

Возложил Корнилий руки на голову князя и призвал на него благословение Божие.

Рясу его поцеловал князь, и легок ему показался путь, и радостно было пасть в бою за отчину, милую Русь, за великого Государя, за Пресветлое Православное Царство, цветущее, как пшеница чистая перед Господом.

Стал он часто наезжать, и домом родным ему была обитель.

Много костей лежало в лесах, поломанные мечи и шеломы ржавели в траве.

В августе осаждал князь Андрей Феллин. В Успенье послал к нему игумен просфору и святую воду. Когда въехал священник в русский стан, начали на стенах метаться немцы, город вспыхнул огнем и, отворив ворота, пошел под государеву саблю и волю.

Челом ударили Владычице воеводы и подарили колокол-немчин — серебряный, а царь велел к нему ездить дважды в год со святою водою.

Весною прискакал к стенам строящейся обители князь Андрей.

Встретив игумена, упал он к его ногам и глухо зарыдал, не поднимая лица.

Молча стоял над ним Корнилий. Рукой гладил Андрееву за время отлучки поседевшую голову.

Плача поведал Курбский о русских побитых княжатах, о кровавом царском суде, о том, что отвернулось от Государя Андреево сердце.

С грустной улыбкой проводил его Корнилий, благословив крестом.

Вскоре, изменив царю, изменил России князь Курбский.

Зимою по злым снегам пошел он с литвой разорять Великолуцкую область. В марте пригнал на заре в Псковщину. На дым пускал деревни и усадьбы.

Только церквей не жег князь Андрей.

Перед огнем на коне, в куньей шапке, седоусый, погорбленный, вздрагивал при криках полонянников проклятый в своем отечестве князь Андрей.

И, отвернувшись от литовских воевод, склонив голову, рукавом смахивая слезы, просил Господа простить его измену.

XV

Городовую стену и церкви созидал любимый ученик, духовный сын игумена Корнилия и старца Васиана Муромцева, инок Пафнутий Заболоцкий.

Долголицый, препоясанный веревкой, любил он класть из мелкой плиты узор пояском по шейке купола. Любил, когда иконники, сидя на подмостках, украшали церковь письмом настенным, любил ее радостную и ясную красоту.

Оттого неровны были стены, что у воздвигавшего их от восторга дрожала рука.

Во сне он видел звонницы на радостных Господних полях и храмы над волнами полей, как уходящие в небо прямые паруса ладей.

Когда зори догорали на камне узких звонниц, за холмы уходило солнце, ветер звенел в былье и розовым мелким жемчугом в небе стояли облака, — опускался Пафнутий на колени и, припадая лицом к еще теплой от солнца траве, просил Матерь, чтобы миловала Она скудные псковские поля.

Был зодчим Господним инок Пафнутий.

XVI

Над очищенным местом сотворил игумен Корнилий молитву и своими руками положил начало алтарю во славу Николы Святовратского.

Крестьяне по стенному месту несли на плечах икону Владычицы. Пели иноки, на деревянной звоннице били в колокола-невелички.

Игумен кропил сложенную косыми саженями плиту, лесные припасы и чаны с известью.

Спустившись в Каменецкий овраг, просекой со сваленными по краям соснами шел крестоход.

В поле шалашами стояли изборские каменщики, стенщики, ломцы и пачковские землекопы. Пожаловал их игумен, благословил на церковное и монастырское строение.

Были среди них пришедшие по обету, трудящиеся по своему усердию, с верой клавшие каждый камень.

Часто полк, проходя мимо, усталый полк, скинув брони, трудился у монастырского дела, прося помянуть их имена, как Бог в бою пошлет по их души.

Говорил народ, возивший плиту, что легки были коням полные возы и тяжелы возы лукавые.

У рубежа валили лес, волокли его к Пимже-реке, спускали к Куничьей горе и тесали по добровольному раскладу неоплатно. Из сосны рубили кельи, караульные избы. Раскалывали клиньями, обтесывали топорами. Осину рассекали на дощечки, чтобы покрыть кровлю по чешуйному обиванью.

Псковские люди жертвовали на опайку глав оловянные блюда, в сливку колокольную горелую медь, железо на языки и дарили парчу для построения риз.

А обозерские рыбаки, забрасывая про обитель сети, кланялись рыбой.

XVII

В Остроге на Святых воротах свершил Пафнутий каменный храм и главу его облил золочеными колосами.

Над песчаной, протоптанной первыми иноками тропой, благословляя смиренно входящих, перекинулся Никола.

Его о трех столбах звонница звала к молитве и к осаде. Колокола были слиты из ратной меди. В его клеть положили монастырский боевой запас.

Тяжелые плитяные ступени вели к образу Николы Ратного в храме на рези.

Был строголиц и грозен хранитель воинских рубежей, в правой руке держал меч, а в левой — Детинец с храмом.

Оборону обители поручил ему Пафнутий, и перед ним преклонили свою хоругвь первые монастырские стрельцы.

А там, где рос дубовый дикий лес, над пещерами, средь Яблонового и вишневого сада, из молитвенной тишины поднялись два золотых шатра с проросшими из маковиц крестами.

Выше холмов стесал Пафнутий из белого камня звонницу от Запада к Востоку. Кровлю ее увенчал прорезной главкой с колоколом — благовестником.

Белой стрелой неслась она из подола к небу, готовая растаять в утренней заре.

А в ее палатях под шестипролетной колокольницей, под зазывными, прибойными и тиньками устроил он малый храм.

Вокруг оврага вырос каменный город с круглыми и брусяными башнями, надевшими острые, завершенные крестами клобучки.

Три дороги принимали обительские ворота. Святые — богомольцев, Нижние — колымаги и коней, а Изборские — гонцов с Псковской дороги.

Храм и стены белели старой изборской известью, смешанной с льном. Была та побелка крепка и чуть розовата.

А как просохли стены, прослушав в священном облачении молебен, иконописцы пошли на леса.

XVIII

Тронула седина игуменскую бороду.

Со всеми ласков и приветлив, молча слушал он людей, помолившись благословлял, а когда клал тонкую руку на русую голову крестьянского сына, любовью было переполнено его сердце.

Словно знал он и простил все грехи людские.

При звуке его голоса открывались сердца, стыд отбегал, после покаяния люди плакали облегчающими душу слезами.

Был он прост, но царь Иван после грешного дела часто вспоминал взгляд игуменских глаз.

Многие опальные люди приняли в обители иноческий чин.

Рати шли. Царь лил кровь в Москве и Ливонии. На смуты и тяжкие времена указывало небо.

Смиренно молил Бога Корнилий, чтобы дал Он устроение земское, и мир, и тишину и послал бы свыше Свою благодать рабу Ивану. Ко Владычице припадая, молился он со слезами, чтобы не предала Она Руси за многие бесчисленные прегрешения, за невинно пролитую кровь.

Все несла в обитель незамиренная, голодная, мимо проходившая Русь.

XIX

Тяжкие времена пережил Псков.

В апреле ночью над Псковом стягом выросло зарево.

Занялось у Нового Креста. Огонь рвал сухие кучи хором, рядовые улицы, где лавки были в один сруб, дворовые места, облизывал и раскалял каменные стены.

Через Великую перекинуло на Запсковье, и закипела у береговых камней вода. Взметывало головни, выбрасывало клуб за клубом шумное, как весенний ревущий поток, искорье, гнало пламя по крышам, взрывало высушенные огненным зноем сады.

Церкви свечами возносились к небу, с глав по деревянным жарким срубам смолой бежала медь, колокола стекали в сухую землю.

Занялось Подгорье и посад до Гремячей горы.

Из церквей в дыму выносили иконы. Люди, накрыв кафтанами головы, метались по улицам, ища выхода, и упав вились, как черви. Криков человеческих не было слышно из-за шума огня.

В Кроме вспыхнули житницы.

Через рассевшиеся стены вылилось золотое от жара зерно.

Когда тяжело рвануло пороховые погреба, вынося каменную стену Детинца, землю, клубы белого солоноватого дыма, людские тела, — занялся видный на десятки верст розовый от огня собор Святыя Троицы.

На потоптанных нивах стоял ослепленный жаром народ. Священники, рыдая перед вынесенными образами, служили против огня молебны.

Плачи тонули в ночи, их забивал шедший вихрем шум огня. Пылали верхи башен, деревянные мосты на стенах, и изредка били раскаленные пушки.

Бродила потом половина Пскова по пожарищу, ища средь головней и золы кости родных и любимых. Пушкари выкапывали стекшую в землю пищальную медь, разбирали рассыпавшиеся в гверсту каменные ядра, и все со слезами глядели на погоревшую Троицу.

XX

Жестока была держава царя Ивана.

В народе говорили, что волхвы ожесточили и сделали жадным до человеческой крови его сердце.

От поклонов был темен, словно закопчен, его лоб, а кожа пальцев изранена колокольными веревками.

Осиротев на четвертом году, отроком любил он смотреть, как в спущенных прудах билась, засыпая, рыба. Всегда весело ударяло его сердце, когда под секирой прыгала приложенная к колоде голова.

Царем он ходил по темницам навещать опальных людей.

Окованным железом, израненным острыми помостами он задушевно говорил о своей тяжкой доле, плакался, крестился, а вызвав чужие слезы, поднимал загоревшиеся презрением, никому не верившие глаза.

Ночью он часто плакал, вспоминая, как плакивал в детстве от сиротства и боярских обид, забившись в кусты дворцового сада.

Через строй выгнанных плетьми на мост, раздетых донага отроковиц въехал царь в опальный Новгород.

Пять недель гуляла по городу опричнина. Топила в дымящихся от мороза полыньях Волхова опальные семьи, разъезжала в санях с бубенцами по улицам, привязав за ноги бояр, разбивая их тела о срубы на крутых поворотах.

Уходя по большой дороге на Псков, оставив опустошенный, надолго замолчавший Новгород, вешала она людей на деревьях и рубила по пути резные окна и ворота.

XXI

В субботу, на второй неделе Великого поста, Псков замер.

К ночи пригнала опричнина в обитель Николы в Любятово.

В Пскове не смыкая глаз плакали и молились в новоотстроенном соборе псковичи.

В Любятове в полночь, выйдя на крыльцо, царь услышал плывший от Пскова звон. Хлопьями над полем падал снег.

Тяжелым пологом висело небо, снег замел дорогу. На торговище, настежь отворив ворота града, с иконами и крестами ожидало царя черное и белое духовенство.

В полях, подкатываясь к стенам, звенела трубами опричнина.

На вороном аргамаке, с крестом на груди, в лисьей, спустившейся на глаза шапке, ехал царь.

У ворот, уронив покорно голову, на коленях стоял Псковский князь. А на улицах и площадях, по пути царской избранной тысячи, на снегу перед палатами и избами замер коленопреклоненный Псков. Были выставлены полные снеди и медов столы, — то псковитянки, держа на руках детей, встречали царя хлебом-солью.

Озираясь по сторонам, задерживая коней, тихо вошла чернокафтанная опричнина. Ее смутило молчание улиц.

Оплакивая честь и боевые дни, падал над Псковом великопостный звон.

А на пустой, покрытой пушистым снегом площади, — босой, колени голы, в рубище, в медных тяжелых крестах — прыгал верхом на палочке юродивый Никола.

— Иванушко, — ласково крикнул он, остановившись перед конем, протянув сухую, потемневшую руку, — покушай, родный, хлеба-соли, а не крови…

— Иванушко! — снова крикнул он и склонил к плечу простоволосую голову.

Конь стал. Внезапно побледнело до желтизны лицо царя. Опершись руками на седельную луку, не отрывая от юродивого глаз, он молчал. Задрожали положенные на луку пальцы рук.

— Иванушко! — юродивый скакал к собору Живоначальной.

— Схватить! — страшно крикнул царь, и, забив подковами по площади, бросились за юродивым опричники.

Но площадь была пуста. На коленях стоял народ. Снег падал на иконы и хоругви.

Заняло дух. Царю захотелось, ударив плетью, всех смять конями. Закрыв глаза, он боролся, а приподняв тяжелые веки, почувствовал взгляд чьих-то глаз.

У иконы с крестом стоял игумен Корнилий.

Сняв шапку, царь стал поспешно креститься. Потом слез с коня и сделал несколько шагов к кресту.

Шел он погорбленный, жидкобородый, волоча ноги.

В соборе он плакал о тех, кого убил в Новгороде. Смиренно, не поднимая глаз, сдерживая медленно бьющееся сердце, он вышел на торговище и приказал гнать вон из Пскова.

В становище, скинув на руки опричников шубу, припав жаркими губами к братине, он окинул взглядом челядь и приказал плясать.

В рясах, накинутых на шитые золотом кафтаны, завилась опричнина.

Царь, глубоко сидя, зажал в руке чарку, — не разглаживая морщин мелко смеялся. Внезапно остановился его взгляд, и, дернувшись, застыла улыбка.

Вскоре рыжим дымом занялось богатое село.

Где ночью стоял государь, там на утро пело пламя.

Получив от беглого монаха донос на Корнилия, царь приказал седлать и ехать к Пречистой в Печеры.

Заботали по жидким мостам подковы.

На вороных конях, то шагом, позванивая в трубы, то с присвистом и гиком, пуская рысью, шла верная в своем сиротстве опричнина.

Тяжела была февральская дорога. В серых снегах темнели просовы.

XXII

В синодики приказал вписать государь имена опальных людей, ручным усечением конец приявших, сожженных, из пищалей пострелянных, имена их Ты Сам, Господи, веси.

И изо Пскова Печерского игумена Корнилия и старца Васиана Муромцева.

Осада Пскова

Братие, мужи псковичи, кто стар, тот отец, а кто млад, то ми брат…   Потягнете за дом Святыя Троицы и за святыя церкви, за свое отечество. Псковская летопись

XXIII

В лето 1581 на осень боярские дети, что берегли рубеж, высылая по урочищам разъезды, ночью, стоя на холме, увидели взошедшую над бором, копьем устремленную на Псков звезду.

Еще не скрылась она, как по рубежу на сторожевых вышках, перекидываясь по холмам, запылало привязанное к шестам смолье, тревожно запели рога, поскакали вершники, боевым кличем застонали пригороды, угоняя с пастбищ стада и от Пскова к царю с грамотами полетели гонцы.

Очищая рубеж, отошли сторожевые отряды, оставив на лесных тропах людей для разведывания путей литовских ратей и подлинных вестей.

Рыбаки, увидав огни, вытащив невода, направили к островам тяжелые четырехугольные паруса ладей. Крестьяне, накинув тулупы, выходили на поля, глядели на зловещую звезду, слушали зов рогов и крестились.

Шла беда.

От Заволочья прибежали пометавшие ладьи рыбаки и сказали, что бором, песками, подтягивая водой груженые на плоты пушки, плотно, как мошкара, идет литва.

Мимо мужиков, чинивших мосты, по рекам, грязям и переправам, на взмыленных конях из Литвы проехали окруженные верховыми Государевы послы и приказали мужикам сниматься с работ.

XXIV

Польские полки шли бором, делая по восьми миль в день, не видя неба, не зная, где взять овес и траву для коней, проклиная тяжелые для пушек пески и московского царя, загородившегося лесами.

Хоругви черных и голубых гайдуков первыми вышли на твердую дорогу.

Начинал желтеть лист.

Стояла солнечная тихая осень. До Воронца путь шел высокими горами, полными мелкого камня, а от Воронца повеселели дали, начались села, деревни. Звонкое безлюдье царило окрест.

Не маячила близ лесов московская коневница.

Рати, уходя от вековой псковской межи, запалили поля и рощи.

В поле стояла сухая от ведра трава, и ветер от Руси погнал огонь на шедшую литву.

Вышгородок пылал всю ночь, освещая пустые болота, опушки еловых лесов, взметывая высоко в небо в тяжелых дымах пляшущее искорье, расстелив широкое заревище.

Под утро над зеленым холмом, над спаленными рублеными башнями и тлеющим на ветру церковным срубом тремя столбами вздымался дым.

XXV

Часть рот с пригнанными водою двадцатью тяжелыми пушками двинулась по широкой дороге.

Легкая высокая пыль над конными полками и низкая над венгерской пехотой показала путь на каменную крепостицу Остров, что стояла в полдороге от Пскова.

Ночью польский стан раскинулся над рекой.

Падали августовские звезды. От многих костров стояло зарево, слышно было ржанье, звон меди, крики, и от порогов доносило шум воды.

Утром грозными казались поднимающиеся над туманом верхи четырех башен, глубокой обтекавшая Остров река.

Но выглянувшее солнце показало легкие броды. Под быстрой желтоватой водой просвечивал камень.

Венгерская панцирная пехота не разуваясь пошла ниже крепости вброд.

Следом погнали коней. Пробиваясь сквозь движущуюся живую плотину, запенилась вода.

С серой ветхой стены по проходящим берегом войскам ударили пять пушек. Над башнями повисли белые пороховые дымы.

Но пехота отошла в сторону, вырыла окопы, и, хотя сорок венгерских голов и несколько убитых рыцарей отволокли за туры, с полудня двадцать тяжелых пушек начали бить по стенам, кроша камень и пробивая башни.

Легкий дым от разбитого известняка окутал дрожащую от тяжелых ударов стену.

На ласковую грамоту короля о сдаче островичи ответили молчанием.

Ночью горел вытянувшийся по берегу щукой посад и поставленные на запрудах мельнички. Пожар показал снесенные до основания две обрушившиеся в воду башни и черную дыру в стене, позволявшую идти на приступ.

На третий день вечером, после заката, похоронив половину побитых людей, крепость Остров отворила свои ворота.

В соборе Николы, что алтарем на север, плакали женщины. Священник приобщал ратных. Отсвет заката падал через пробитый ядром купол на лежащего ничком перед иконой седого воеводу.

Утром, когда в польском лагере победно пели трубы, усатые, в вороненых доспехах ротмистры привели своих пахолков и гайдуков и, сбив пленных у обрушившейся Никольской звонницы, приказали им раздеваться.

Воевода, поцеловав отстегнутую саблю, бросил ее к ногам ротмистра. Грузно опустившись на землю, побагровев, он стал разуваться.

Стрельцы, оставшись в одних рубахах, заплакали, как дети, от стыда и бесчестья.

Они слушали вопль жен и дочерей, прощавшихся с могилами.

Стрельцы целовали землю, кланялись друг другу в ноги, не отрываясь целовали матерей.

Их погнали из крепости под смех и крики венгров.

Женщины в белых исподних рубахах шли, прижимая к грудям иконы с ободранными венцами. Слезы мочили иконные доски.

Впереди двух десятков стрельцов опустив седую голову шел босой воевода.

Тысячи глаз смотрели на их наготу.

На берегу их сдали казакам. Подхлестывая плетьми, они погнали островичей обозом, и слуги рыцарей мазали дегтем их лица и рубахи.

В поле, когда они остались одни, воевода, упав на колени, не отирая слез, начал кланяться своему городку.

Но его подняли и, взяв под руки, повели по Псковской дороге.

XXVI

В осаду для обороны Пскова из Печерской обители вышли чудотворная икона Умиления, Успения и старая медная хоругвь.

Глухими дорогами и просеками вел крестоносцев, малорослый и седой, в посеревшей от пыли ризе, игумен Тихон.

Для присмотра и оберегания были отряжены целовальники и бобыли. По обочинам шли стрельцы с бердышами, конные осматривали путь.

Деревни встречали Владычицу на коленях. Кланялись поднятые на руках иконы. С звонниц торопливо спускали колокола, грузили на телеги церковную утварь. Пропустив вперед печерских крестоносцев, деревенские иконы выходили вслед.

Полубегом, охраняя их своими телами, заполняя дорогу и поля, шли встревоженные деревни. Доносило рыдание и всхлипывание.

— Владычица, помоги… Спаси, Владычица!

На ходу мокролобые рыбаки-крестоносцы сменяли друг друга, ловко принимая носилки, целуя оклады. Глухой топот ног тревожил мосты, тишину рек; над лесными дорогами, пробивая зелень, курилась пыль.

Ночь прошла в истовом пении.

На заре крестоход встретил гонцов, что, надев на копья шапки, кликали по деревням, чтобы все жгли свое обилье и ехали в осаду.

Над тучами пыли и черной толпой жарко пламенела цепь икон.

Посылочные полки, обороняя народ, кружили по полям. Пыль великая стояла над всеми дорогами.

Когда толпа придвинулась к стенам, под звон всех псковских церквей иконы вошли в ворота града.

XXVII

В обитель Печерскую был послан молодой воевода Нечаев с двумя сотнями стрельцов. После ранней был Нечаев на отпуску.

На торговище молились стрельцы, вскидывая лица к куполам собора. После молебна вперед вышел отрок, неся в руках отпущенную для похода икону, и игумен Тихон окропил хоругвь.

Прощаясь, стрельцы затрубили. Стихали трубы, был слышен звон Живоначальной.

На следующее утро с Богомольной горки они увидели белый монастырь и темную дубовую зелень.

Ржаным полем они подошли к посаду. Хилые, плохого леса дворы вдовьи, сирот, безногих, поселившихся близ обители для прокормления, окружали деревянную церковь.

Перед острогом их встретили иноки.

Прикладываясь ко кресту, они вступили в деревянный острог. У караульной избы монастырские в лазоревых кафтанах стрельцы поднесли Нечаеву хлебные почести, а иноки ударили челом и просили оборонять град Владычицы и быть милостивым к сидельцам осадным, монастырским крестьянишкам.

Выходя из-под холодного свода Николы, увидел Нечаев брызнувшее в глаза солнце, белую средь зелени звонницу, золотые церковные верхи, деревянные кельи, — весь городок, лежавший в овраге.

XXVIII

В тот же час, вырвавшись из Нижних и Изборских ворот, поскакали монастырские дружинники. Повезли в шапках памяти во все приказы, мельничные места и рыбные ловли.

Бабы и девки, собиравшие в борах журавину и рыжики, побросав корзины, побежали к деревням. Мужики, поглядывая на дорогу, выводили коней.

Пушкари и стрельцы несли в обитель свой скарб. Служки монастырские вели под руки старцев. Подняв пыль, пошли в подъезды и на вести конные стрельцы.

Приняв городовые и острожные ключи, Нечаев осмотрел колодезь, мельничку о двух жерновах и по деревянным мостам обошел стены и башни.

У Никольских ворот из клети стрельцы вынимали бердыши и самопалы, топорами рубили на дроби свинчатые полосы.

Нечаев спустился в пороховую палатку, что была под Николой. При свете глухого фонаря он осмотрел порох в задненных бочонках, кучи ядер, дробь в мешках и свинец в деревянных корытах.

Уже на хлебный двор к погребной службе монаху шли подводы, скот и возы с сеном.

Копья ставили по городу. На сторожевую башню стрельцы поднимали звонкой меди караульную пушку.

В остроге Нечаев пересмотрел в лицо дружинников в сермягах и мужиков, что пришли с копьями, насаженными на длинные дубовые ротовища.

Сказав дело, составив именную роспись, он их повел в собор ко кресту.

Вечером с озера приехал монах, привез свежераспластанных неосоленных щук и подобранного избитого литвой человека. Тот, сидя на телеге, показывал всем свою пробитую голову и плакал.

На потухавшей заре чернели башни. Внизу зажглись крестьянские костры. Пробиваясь сквозь опущенные с башен железные решетки, шумел ручей.

Вдали росло зарево, и с великого места Пскова доносило бой.

XXIX

Нахлестывая некованных коней, бежала к Пскову сбитая с Черехи застава.

Когда передние, взмахивающие шапками всадники показались из лесной опушки, из-за приречного Мирожского монастыря поднялось пламя. Запылало подожженное по воеводскому приказу Завеличье.

Еще полки шли к стенам, еще у пушек пели молебны, но на улицах Пскова стало тихо и просторно.

От полуденной страны темным дымом спускались, вызванивая марши, конные польские полки.

Долгий шум шел от занимавшего волнистые поля войска. На тех полях одиноко белели брошенные церкви и монастыри.

Отдельные конные отряды останавливались на холмах.

После деревень, каменистых полей и рубленных из тяжелого леса острогов, они увидели белый Псков.

Их волновала чарующая и угрюмая красота многих отраженных водой башен.

Восковыми кругами лежали вокруг города березовые рощи, а у слияния двух по-осеннему посиневших рек, под безоблачным небом, подняв из-за стен кованое кружево куполов, царствовал вознесенный на утес белый, как холодные московские снега, собор…

Гребни псковских стен алели от стрелецких кафтанов, а у ворот, опираясь на длинные топоры, молчаливо стояла вышедшая в поле сотня кольчужников.

XXX

В последние часы дня, когда теплел закат на крестах и золотополосных главах, а осенняя вечерняя тишина уже стыла над Псковом, — на городовой стене близ медной пищали-хвостуши задремал целый день ковавший ядра кузнец Дорофей.

Неожиданно открыв глаза, он увидел расцветшую в синем небе золотую зарю. Над беззвучным, словно преображенным Псковом по млечной жемчужной тропе от Печер шла в девичьем уборе Божия Матерь.

Над колокольницей Мирожского монастыря проплыла Она, над водами, башнями и, взойдя на стену, остановилась на раскате, держа в долго-перстной руке ставший малым образ Умиления.

Согретый золотистым потоком, упав на колени, заплакал кузнец Дорофей.

И предстали перед Владычицей умученный Корнилий, рука молебна у сердца, Антоний сед, брада до персей, Феодосии в схиме, строитель занятого литвой Мирожского монастыря Нифонт, благоверные князья Довмонт, Всеволод, Владимир в одеянии ратном.

И последним предстал Никола Юродивый — рубище с одного плеча спущено.

На коленях начал умолять милую Божию Матерь Никола Христа ради юродивый. Руки протягивал и плакал.

И просили у Ее ног за осажденный град остальные.

Улыбка Ее просияла над Псковом, и скрылось видение от глаз кузнеца Дорофея.

Ночью звездной и глухой в королевском лагере ударили тревогу. Ротмистры выскочили из палаток к своим коням в одних рубахах.

В лагере, указывая на небо, сбившись в кучи, шумела королевская пехота. А в небе шли столбы наподобие конных, в белых крыльях, метущих хоругвями войск и рождали над Псковом кресты.

XXXI

Жестокая пальба началась с рассвета.

На многие десятки сажен от Великих ворот до Свинусской башни была разбита и рассыпана до земли стена.

Плотники под ядрами за проломом рубили деревянную стену, посадские записные стрельцы нагружали ее камнями.

К полудню пальба замолчала.

Перед рядами полчными ходили попы, пели молебны и давали целовать кресты. Был праздник Рождества Пресвятой Богородицы, и звонили во всех церквах в то знойное сентябрьское утро.

Положившие обет в соборе Живоначальной лучшие Псковские рати, надев под кольчуги белые льняные рубахи, уже стояли на проломе.

Светлые причастники, они обнимали друг друга, прося прощения, и уминали острый, мешающий твердо стоять щебень.

Было видно, как во вражеском стане у шатров бились выставленные вперед хоругви.

Перед приступом наступила тишина. Был слышен стук топоров на проломе и пение молебнов.

И вдруг призывно и весело, созывая роты, близ гетманского шатра ударили в литавры, и на холм выехал король.

Окруженный лучшим рыцарством Литвы, Венгрии и Польши, он сказал о долге храбрых и подпустил рыцарство к своей руке. Ксендз благословил упавших на одно колено ротмистров.

Когда король Стефан поехал к реке, охотники, вскинув хоругви, хрипло запели, и от песни дрогнули на псковских стенах многие сердца.

В среднем городе, у Василия Великого на горке, мелкой дробью забил осадный колокол, подавая весть о приступе всему псковскому народу.

Под его звон двинулось рыцарство к пролому.

Позади с лугов поднялся венгерский в шелку и стали полк, вышли немцы, из станов показались новые знамена и потекли цветным, отливавшим серебром потоком. Били литавры, дрожа и перебивая пели многие трубы.

Первые ряды рыцарей полегли в поле, сметенные ядрами и густой свинцовой усечкой, но венгерские латники бегом, держа на весу топоры, бросились подрубать дубовый палисад. Их обежали немцы. Взмахнув мечом, их повел на пролом сухой, весь в вороненой стали ротмистр.

Камни, колоды, заостренные бревна опрокидывали людей на дно рва и ломали закрытые железом спины.

Под крики первых раненых, надвинув на глаза шапки, защищаясь щитами от черной смолы, в клубах песка и извести они выползли из рва.

Тяжелые топоры псковичей клали латников рядами на белую расщебенку.

Рыцарство, в виду всего Пскова, прорубившись длинными мечами, ворвалось в полуразбитую ядрами башню и, под радостные крики своих войск, выбросило первую хоругвь.

Повернув брошенные псковичами пищали, они открыли стрельбу по отсекающим приступ.

Дрогнул Псков. Князь Иван Шуйский повел в бой посадских стрельцов.

Деревянная стена не была еще окончена. Она разрывалась на месте сечи, как незапаянное кольцо.

А от храма Никиты мученика шли на приступ новые литовские полки.

Глухим набатом плакали колокола.

XXXII

Пушечный стук и тяжелый стон стоял над проломом. Лишь было чисто место сечи. Там, сверкая, ходили топоры.

Стоя плечо к плечу, в взмокших под кольчугами рубахах, в накаленных солнцем шеломах, псковичи, сбившись вокруг темноликого, поникшего при безветрии стяга, рубились, поднимая над головами тяжелые топоры.

Им казалось, что медленно течет солнце.

Пот бежал по серым от пыли, забрызганным кровью лицам. Посеченные грузно оседали на землю. Их заступали другие. Цепляясь за наваленные, как ржаные снопы, теплые трупы, отползали раненые и, умирая, крестились на знаменный лик.

Отвертываясь от ударов, теряя людей, пятясь сползали с гребня псковичи.

XXXIII

Тогда раненый князь Шуйский, качнувшись, прижал к себе отрока и приказал ему бежать к собору Живоначальной за последней помощью.

Собор не вмещал всех. Толпа занимала торговище. Под сводами храма игумен Тихон и весь собор, стоя на коленях, пели молебны. Как одна грудь, плакал народ. Прерывались слова молитв. Женщины бились на полу, каялись в грехах и протягивали ко Владычице руки и детей.

Лица были залиты слезами. Тяжелыми воплями передавались вести с торговища о чужих знаменах, о том, что, потеряв многих, сползают со стен псковичи. Каждая мать думала, что навсегда потеряла сына. От человеческого дыхания гнулись и стекали свечи.

Раздвигая народ, срывающимся голосом отрок вызывал игумена. В кровавой росе был его стальной панцирь.

Дойдя до собора, он выкрикнул народу приказ воеводы и, обессилев, упал с лицом без кровинки. Он не слышал, как под пение подняли печерские иконы, старую хоругвь, мощи князя Всеволода, как из собора на залитое солнцем торговище хлынули женщины, а на колокольнице ударили трезвон.

Келарь Печерского монастыря и два инока, отвязав от ограды коней, поскакали вперед к проломному месту.

Келарь Хвостов в развевающейся рясе очутился около медленно отступающих псковичей.

— Братцы! Богородица идет, родимые, — крикнул он и, зарыдав, начал благословлять ратников крестом, давая с коня целовать крест ловящим его запекшимся устам. И запел он сквозь рыдания:

— Царице моя Преблагая,

Надежд о моя Богородице……

От собора, неся золотые пласты икон, бежала с пением и слезами женская толпа. Вопли, мешаясь с молитвами, летели к чудотворной иконе Успения. Она, залитая царским золотом, цепями, привесами и жемчужными уборами, что сняли с себя псковитянки, тяжело колыхалась над головами. Народ придвинулся. Приглушенная тяжелыми рыданиями молитва воскресла на проломе:

— Царице моя Преблагая,

Надеждо моя Богородице…

Заработали топоры. С края придвинулись окованные железом мужицкие палицы. Словно почувствовав на лицах прохладный ветер, псковичи вырвались на гребень. Крестясь меж ударами, они начали сбивать венгров с пролома в забитый трупами, колами и камнями ров.

Под башней зажгли хворост. Дым повалил из пробитых дыр. Затрещали, загораясь, бревна. Шатаясь от жара, начали сбегать вниз рыцари.

Еще шла сеча, но псковитянки бросились выносить раненых.

Мать, сидя на земле, держала на коленях рассеченную голову своего мертвого сына. Она разбирала его волосы, причитала тонким измученным голосом и целовала сыновний лоб.

XXXIV

Посланных к озеру за хлебом немцев встретили рыбаки и изборяне.

Они бились до вечера, топорами изломали отходивший отряд и вогнали его в топкое болото.

Когда на луга пал закат, стих и потеплел ветер, далеко-далеко за холмами заплакали ратные трубы. То изборяне созывали ратных, пели вечерние молитвы и вместо образа целовали ветхую, избившуюся в полях хоругвь.

В туманное утро, когда медленно кружили ястреба, дым от подожженного тростника стоял над водой, — положив в ладьи тела убитых, пошли изборяне к погосту.

На церковный пол они опустили закостеневших друзей, камнями закрыли им глаза. Выпростав из-за воротов медные створцы, вложили их в сложенные крестами руки.

Мечами, начертив на траве крест, они рыли могилы. Потом у покрытого дерном свежего холма поминали побитых с попом и простоволосыми мужиками и отмачивали в ключевой воде кровавые, наложенные на глубокие рубленые раны холстины.

XXXV

Близ устья Великой на холме стоял брошенный иноками Снетогорский монастырь. Он был занят гетманским отрядом.

Литовские сторожа смотрели днем на голубевшее в двух милях Великое озеро. На нем, как на море, в дыму плавали острова, гуляли волны и русские паруса.

На островах жили московские, пришедшие водою стрельцы. Их голова Мясоедов собрал с обозерских деревень несколько тысяч народу. Кузнецы целые дни ковали топоры и бердыши, и вооруженная вольница ходила в ладьях к Обозерью бить бродячую литву.

По ночам с кормом они пытались прорваться к Пскову и в случае удачи давали о себе знать огнем, зажженным на башне.

По приказу гетмана, стража преградила вход в реку, протянув от берега к берегу связанные цепями бревна.

* * *

В ту ночь, отправив рыбаков к Гдову, всеми ладьями пошел Мясоедов в Псков. Уже начинал у берегов смерзаться лед. Зарыв хлеб в ямы, они вышли на холодные озерные воды. Завевало над черными волнами снега, стыли под бронями тела.

Была слышна страшная стрельба у Пскова. Раскаленные ядра дугами чертили небо.

Пристав к берегу, стрельцы разделились на два отряда.

Проснувшаяся стража ударила тревогу, и в темноте начался бой.

Сквозь кольцо конных немцев бердышами пробился Мясоедов, оставив за собою дорогу из порубленных в алых кафтанах стрельцов.

Из Пскова выскочил на выручку посылочный полк, принял в свои ряды Мясоедова и, отрубаясь, медленно отошел к воротам.

XXXVI

Печеры брал Фаренсбек с немецкой конницей и венграми.

Мороз с ветром жег похудевшие лица кнехтов, рукояти мечей липли к ладоням.

Прошло несколько недель.

Так же стояла близ спаленного посада обороняемая стрельцами и черными монахами обитель, подняв над стенами черные голые ветви дубов, и над оснеженным, синеющим оврагом взлетало при стрельбе воронье.

Кругом шумел холодный бор, близ него не было жилья. В овраге у замерзшего ручья в шалашах жили кнехты. Они ходили на приступы, а отбитые — с радостью грелись у громадных костров. С площадки венгры били из пушек через полуразвалившиеся местами стены. С немалым упорством под ядрами поставили там мужики деревянные срубы.

Пушечная пальба катилась по снежным оврагам, рождала отклики в борах. Огнезарное облако стояло над батареями.

Несколько раз, волоча за собою длинные лестницы, ходили венгры к пролому, но лучшие рыцари отряда с племянником Курляндского герцога попали в плен, свалившись за стену с подломившихся лестниц. В жестокие холода монахи и стрельцы бились у Никольской церкви в одних кафтанах и беспрестанно звонили во все свои колокола.

Фаренсбек был ранен. Он раньше служил в войсках царя Ивана и знал, что русские так же хорошо выдерживают голод, как и свои посты. Он был зол, что, несмотря на вызванные венгерские войска, новые пушки и разбитый и разнесенный кнехтами на костры деревянный острог, обитель не пала.

Он посылал по ночам людей с секирами разбивать окованные железом ворота.

Испытанные в боях солдаты, возвращаясь, уверяли, что от Печер нужно уйти, что это такое же святое место, как и Ченстоховская обитель. И клялись, что во время штурма они видели на проломе седого старика.

XXXVII

В монастыре было голодно. Взялись за притухлый хлеб. В переполненных кельях и пещерах начался мор. Многих ратных уже похоронили.

Перед последним штурмом иноки, надев схимы, готовясь к концу, приобщались в соборной церкви.

Нечаев не сходил со стен.

Часто утверждая себя, он молился в башне и со слезами целовал материнский охранительный крест.

* * *

Ночью стража, окликнув, схватила обходившего валы голорукого и босого, одетого в рубище мальчика.

Дрожа от холода, приведенный к Нечаеву, он сказал, что, уснув, увидел Богородицу и Она приказала ему пойти на валы и сказать людям, чтобы они, не робея, дрались и пели бы перед образами молебны. Приласкав, сказала ему Божия Матерь, что будет убиен во время осады он, отрок Юлиан.

Завернув мальчика в шубу, вывел его Нечаев к ратным, инокам и народу.

К пролому принесли образа и зазвонили.

Разбитые стены и срубы ратники полили водой.

Утром во время приступа стены светились льдом. После боя немецкие роты отошли к своим кострам, а иноки под Никольский заиневший свод начали сносить убитых.

Средь них был мальчик Юлиан с сложенным крестом на груди руками.

XXXVIII

Стали реки, замерзли озера. Голая Псковщина лежала в борах.

Псков с изъеденными опаленными стенами темнел под суровым зимним небом.

Через Великую, темнея, тянулась дорога из положенной ядрами литвы. По льду гнали ротмистры пешие полки. Они, боясь смерти, волочились кое-как.

Вьюги заносили литовские землянки, рынок и кладбище. Там уже по праздникам не били в литавры. Незаметно покидали лагерь казаки, уходя грабить под Москву. Венгры дрались с поляками из-за дров, литовцы грабили немецкие обозы, и на советах ротмистры проклинали Московский край, где земля как камень, где при ветре у всадника валится из рук копье.

В Пскове кончался хлеб. Сдирая с церковных крыш железо, кузнецы ковали новые ядра.

В январе снялись литовские станы, и полки двинулись по дороге.

В Пскове ударили к осаде. Ратники вышли на стены, но от литовского войска отделился верховой на белом коне, в алом стрелецком кафтане. Держа в руке посольскую грамоту, он подскакал к Пскову. У тяжелых пушек принял грамоту Шуйский, прочел, перекрестился и, заплакав, обнял гонца.

По стенам и башням полетела весть, что пришло перемирие. Подали знак звонарю, и в соборе Живоначальной дрогнул колокол. Звон поплыл на весь Псков.

Одна за другой ответили церкви, люди крестились, а стрельцы, подняв на руки гонца, понесли его на торговище. Он, без шапки, утирая слезы, что-то кричал.

Никто не смотрел, как, бросив изрытое ямами становище, увозя сбитые из соснового леса гробы, выходила литва на старую выжженную дорогу.

Ее провожал звон колоколов Пскова.

XXXIX

Весною Великая пронесла льдины, колодье и ладьи.

С льдом уплыли литовские, побитые зимою головы, растаял ржавый от крови снег, острая трава покрыла солнцепеки.

По водополью, на плотах, гнали к Завеличью рубленые хоромы, а на выжженном посаде, сохранившем безглавые каменные церкви, стучали топоры.

Снова из-за собора Живоначальной белыми стогами рождались весенние облака, и пел каменщик, ровняя и отбеливая стены. У караульных шатров дремали под солнцем стрельцы, речным песком были отчищены пушки. В открытые ворота выгоняли в поля отощавшие конские табуны.

Туча прошла веселым набегом, роняя теплый дождь; хлынуло солнце, и, как пламень, в дыму засверкали кресты.

Под весенними ветрами гуще завилась трава, а там, где ратные рубили березы, пни начали истекать запенившейся розовыми клубами соковицей.

В легкой ладье с часовней на корме, из гнезд которой на воды и луга глядели иконы, по водополью, Соротью и Великой шел к Пскову Святогорский крестоход.

На мачте, под вздувшимся латаным парусом, было поднято монастырское знамя, а выше его медная хоругвь.

По пути послушник бил в колокола деревянной звоннички, стоявшей на носу.

На песчаных берегах кланялся ладье вышедший из деревень народ. Остановившись перед пристанью, иноки служили молебны за тихое, безратное житие.

У порогов ладью поднимали на руки мужики, обнося каменные места, и с пением опускали ее на глубокие воды.

Пройдя Великой, к Пскову пристал крестоход и, подняв иконы, пошел к Живоначальной поклониться уходившей в свою обитель Печерской Владычице.

XL

Псков молился в поле на крови.

Игумен Тихон благословлял крестом, дрожали звонницы, воеводы несли иконы, а солнце сушило землю и стены.

В поле у пролома забряцало кадило. Женский плач зазвенел у стен. Ветер лохматил стрелецкие головы.

— На многих боех и на приступех, — вел дрожащий голос, — кровь свою изливаше, на сем месте побиенным, в осадное время смертие скончавшихся…

Ниже, склонив голову, дрогнула толпа. А потом иконы тронулись вперед и из женских грудей вырвалось:

— Царице моя преблагая,

Надеждо моя Богородице…

У икон, как в осадное время, сгрудились стрельцы, женщины и дети. Пламенело золото риз, при поворотах загорались псковские жемчуга.

* * *

По обету в Печеры с Царицей Небесной шли воеводы, стрельцы и старые и малые сидельцы псковские.

На Розстанях полях, у крестом лежащих дорог, прощались псковские иконы, кланялись поднятые десятками рук.

Когда печерские образа показали окованные серебром тылы, оставшийся на холмах народ упал на колени.

Около псковских стен уже орали землю мужики. Сохи чиркали. Трудно было за межу выкидывать каменные и железные ядра.

А потом с сумой вышел на свою пашню псковский пушкарь, перекрестился на Троицу, попросил благословения Божия и сделал три шага.

Бросил он первую горсть зерна на просящего, а вторую для себя.

Послесловие

XLI

Близ деревни Пачковки стоит на камнях старая, с покривившимся крестом часовня. Пожня вокруг нее в буграх и ямах. Из-под дерна сереют концы вросших в землю каменных крестов. Несколько старых пней стоят на том могилье.

А поодаль, около речонки — часовня-столобок на вкопанном в землю бревне, ростом с семилетнего мальчика, ее легко взять в охапку.

В часовенке — лампада, несколько поколовшихся иконок и седой от времени образ благословляющего Николы.

Здесь, за Печерским посадом, богадельнями и кладбищами всегда тихо.

Внизу делает круг, обходя разрушенную мельницу, река. Две дороги расходятся от моста. Старая, размытая дождями идет через снятые топорами боры на Псков, а новая — на Изборск.

На распутье всегда переобуваются бабы-богомолки, вытряхивая из поршней песок. Весною здесь хорошо и спокойно.

Часовня не замкнута. В ней полутемно, тепло от солнца, сухо и пахнет старыми травами. Из оконца, заложенного липовыми, потерявшими краску иконками, солнце падает на принесенные сюда из древнего Печерского храма Царские Врата, деревянные подсвечники и сложенную в углу вперемешку с сухими вениками горку черных от копоти погорбленных икон.

В этой часовне я встретил деда. Он поправлял лампады и голиком подметал пол.

— Ишь времена какие, сынок, — сказал он, разогнув спину. — За эти годы солдаты все часовни порастрясли.

В Рагозине в крест из ружья стреляли, а на Старой Пальцовской так Спасителю в глаза выпалили. Вот какая правда.

Под седыми бровями у него были живые и ясные глаза.

Дед вышел из часовни, сел на камень и вздохнул:

— Вот дела раньше были. Я тебе расскажу.

* * *

— Раньше, сынок, леса были могучие.

Было вокруг березье болынинное, да разметали, поразвертели, поднасекли, соковицей спортили.

А лес какой, — улыбнулся он, — трещины дает бревно, а в середке желтое, как воск.

Вот у меня, милый, скамья дедовская так тяжела, как из воды вытащена. Была работа топором хломать.

Он сидел, опустив меж колен руки.

— Так ты старину ищешь, — сказал он, погодя. — У нас тут сильная старина.

По холмам много народу положено. Как бой был, так и кресты. Да разбиты они в пастухах, вывернуты, как дорогу ставили.

А русские это могилы. Наши. Плитина, а в плитине крест.

Помолчали. Солнце еще не садилось.

— Называлось литва это войско. Вот шли этим разлогом, — он палкой показал на скрытый деревушкой овраг. — Станок их был в Рагозине, где Солдатская горка. Там войско всегда поминают. Шел оттуда Баторец, наших побив. Путая народ, что две бочки золота опущены на цепях в озеро да бочка закопана близ Черного ручья. Там ямы разбуханы. Тю! — махнул он рукой, — нет ничего. А Господь знал.

Дюжие были бои, — утвердительно сказал он. — Около часовни этой, сынок, тоже кладено войско. Бугорочки-то — могилки.

Еще когда наших дедов здесь клали, чуть так помню, бегавши пастушком, в Троицкий четверг полуверцы ходили солдат поминать, березки торкали и плакали.

Я песок копал, так мертвую голову нашел, — зубы клубами, все до единого, и лёбрушки. Шапку тогда я вытащил железную…

— А где же шапка, дед?

— А бросил обратно, сынок.

Вот и Баторец не пролез в монастырь. Да святые стояли за обитель, а не войско отбивалось. Божия Матерь войска ослепила и начали сами себя рубить. Миколай Угодник скольких на проломе саблею заклал один.

Он, сынок, за нас стоит. И лежит он в Тайлове.

— За границей его мощи.

— Там мощей нет, — ответил дед строго. — А икона есть наведена. Он сам пошел по земле и в Тайлове лег. Мощей людям не соглядать.

Его нельзя, сынок, положить в землю. Где ему хорошо, там и он. Он, что сутки, то сапоги снашивает. По межам пройдет — и хлеб расти будет. Верная правда, милый.

Когда теперь погода зайдет, суша ли, дожди, — Миколу Угодника просим на поля и Царицу Небесную. И выходило так, милый, что очень правильно и опять Господь разрешал нашу жизнь. Вот нам Микола какой, все исполняет по молитве.

Видал, сынок, — сказал он ласково, помолчав, — икона-то стоит в обители, всем землям Матерь Божия. Сколько под нашим монастырем боев ни было, а все помогала.

* * *

— А только надо быть, что жить, детки, не долго, — сказал он, глядя на поля. — Все так проходя. Деды говорили: «Возьмут царя живого, и он сам корону бросит». Шло тогда пламя, как заря, видно было, как в небе войско шло. Сам помню, как с хвостом звезда ходила. Молву пустили тогда, что антихрист народился. И дано было знать. «Умолите, веку прибавлю, а не умолите, веку убавлю».

Все за грехи, — вздохнул дед, — приказ неверный делали.

Не показано, в какое время, — приближая лицо, продолжал он, — в какие годы. Как Бога умолим. А може, зандравится ему, так и побольше проживем. Снаряды, по прежним письменам, Богу не ндравились.

— А что же еще деды говорили?

— Будет судить лапоть, — ответил он строго. — Будет так, что сын с отцом судиться пойдет. «А тебя и слушать нечего», — бывало бабы скажут. А дедовы речи-то пришлись.

Господь допустит потешиться. Суды пойдут кривые, а дороги прямые, земля, вода будет пустеть, а народ хитреть.

Разве не так? Раньше по рекам, по озерам рыбы-то, а теперь и в больших нет. В явственный день летом, когда затихнет, Более, в реке котлом кипит. Есть запасишко, а то кошком с речонки полно натягаешь. А снега были выше человека нанесены. А летом жар, по пяску не пройти босиком. Дождь — парно, дух спирает. В одной рубашке душно.

Родиться хлеб так не стал, жирить стали. При мне все березье попленили. Все леса.

Кончены годы. Все, — вздохнув, сказал он и опустил голову.

Растреплют нашу плоть в остатние годы. Была у стариков молва такая. Голод начнется, хлеб не будет родиться, и Ангел пойдет по земле, чтобы народ помирал, а не достался антихристу. Говорил дед: «Будет плохо в Расее живому Царю».

Что деньги. Дюжие отнимут. Придет время, по деньгам ходить будем.

Долго ль, коротко ль, а от Псковского озера с Чухонского берега все рыбаки уйдут. Трудные будут прожитки. И будет народ бегать взад и вперед, с востока на запад, с запада на восток. Будет место себе сочить, где лучше. И от голода и войн опустеет земля, и человек, увидев след, от радости заплачет.

Пройдет по земле антихрист, будет народ к себе пригонять, печати прикладывать, — дай крови печать. Наберет войско и начнет битву в Пскове.

Загрузится тогда Великая река войском. Конец нашей жизни в Пскове. Вот тогда и понесут Владычицу Печерскую в Малы. Тогда на нашей земле лишь Изборск останется.

К Онуфрию снесут, в Малы, там его мощи под спудом. И в те времена мощи сами объявятся.

И в небе над Псковом будет бой. Никола Угодник выедет и Илия Пророк. В Троицком соборе лежат святые князья, и те встанут. И на помощь придет Александра Невский за нашу землю стоять.

Запрудят Великую реку народом. Схватятся с антихристом русские князья.

И побьет он их, и не поправиться нам будет.

Никола их заступит, убьют Николу. Илию вышлют, и его убьют, и ильинской кровью загорится небо.

Тогда Христос выйдет и побьет антихриста, и задвинутся грешные крутой стеной, и шабаш, а праведные пойдут на мирное жительство, и опять православная вера будет единая.

Так-то, сынок, — покачал он головой.

В Печерах зазвонили. Дед поднялся и положил на себя три креста.

— У нас звон долгий, — ласково сказал он и улыбнулся мне, как родному. — Звон хороший. Все такой осиповатый.

Вечерели весенние печерские поля.
1928

ЛЕСНОЙ МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ

No Comments

6 июня 2017 года — 125 лет со дня рождения Михаила Андреевича Зверева, литературный псевдоним Лесной.

Михаил Андреевич Зверев (такова его настоящая фамилия) родился 6 июня (29 мая) 1892 года в деревне Немоево Жеребцовской волости Островского уезда Псковской губернии в семье крестьянина-середняка. Семья владела 4,5 десятинами земли. В хозяйстве была лошадь и корова. Семья состояла из отца — Зверева Андрея Михайловича, который умер в 1909 году, матери – Васильевой Екатерины Васильевны, бабушки, дяди,  Михаила и его брата. Дядя был инвалид, занимался пошивом обуви.

С 1901 по 1904 год Михаил учился в начальной земской школе в деревне Сигорино. Затем, в 1905-1909 гг. – в Островском высшем начальном училище. При поддержке учительницы и самостоятельного заработка ему удалось поступить в 5 класс Псковской мужской гимназии, которую окончил в 1915 году. С 1915 по 1917 гг.  работал табельщиком на постройке железной дороги Псков-Полоцк. С 1917 по 1918 гг. состоял заведующим двухклассным училищем в Изборске. С 1918 по 1919 гг. был учителем в Улазовской начальной школе Островского уезда. В 1919-1920 гг. занимал должность школьного инструктора уездного отделения народного образования Острова.  В начале марта 1919 года Михаил вместе с несколькими учителями Островского уезда был послан в Петроград на встречу с А. В. Луначарским. Петроград и выступление А. В. Луначарского произвели большое впечатление на молодого учителя.  Удалось ему побывать и в бывшем Мариинском театре на опере «Руслан и Людмила» с участием Федора Шаляпина. Деревенский паренек знавший до того только гармошку и балалайку, был поражен силой подлинного искусства. Эта встреча запомнилась на всю жизнь. В 1920 году  окончил полуторамесячные губернские педагогические курсы в Пскове. В августе того же года М. А. Зверева назначают редактором островской газеты «Плуг и молот». Одновременно он заведует и уездным отделением «РОСТА». Работать в редакции было не легко. Штат редакции состоял из трех человек, включая курьершу. Писать приходилось и самому редактору. Писали о борьбе с разрухой, о строительстве новой жизни и что этому мешало. В редакцию приходило много граждан по разным делам. Но встреча с одним из них надолго запала в душу молодого редактора. Вот как об этом он вспоминал.   В конце декабря в редакцию пришел «военный: высокий, плечистый в поддевке защитного, темно-зеленого сукна с серым каракулевым воротником и такой же смушковой папахе. Борчатка стянута широким ремнем, сбоку – кобура… Подойдя ко мне, военный поздоровался и спросил негромким, басовитым голосом:

— Вы редактор?

— Да.

— Разрешите посмотреть последние номера.

— А вы из политотдела из бригады?

—  Нет, из Москвы… Выступал в частях.

Я подал лежащие на столе газеты.

Низко наклонившись к лампе, гость быстро пробежал их.

— Да, хроника и информация у вас хромают… Есть на местах корреспонденты?

— Из некоторых волостей пишут, — говорю, — но материала мало.

— А сельские учителя?.. Не пытались связаться с ними? – не дождавшись ответа,  добавил. – Скоро будет конференция, воспользуйтесь ею!..

… — А тираж? Периодичность газеты?

—  Одна тысяча. В неделю два номера, скоро перейдем на один… Бумаги нет …

Военный хотел что-то сказать, но промолчал. Я подумал: это вероятно из политотдела армии….»

А утром председатель уикома РКП (б) Г. Максимов рассказал, что в редакцию приходил Демьян Бедный.

В июле 1921 года Михаила был направлен  на учебу в медицинский университет в Ленинград. Но учебу не удалось закончить из-за необходимости помогать нетрудоспособной матери и больному брату-демобилизованному красноармейцу. И через три года возвратился к учительскому труду в  школе второй ступени. В 1927 году Михаил Андреевич переезжает в город Атбасар Акмолинского округа Северо-Казахстанской области, где два года работал учителем школы-девятилетки.  С 1929 по 1937 год преподавал в средней школе и школе ФЗУ в городе Кокчетаве. В 1937 году переехал в город Ишим Омской (ныне Тюменской) области, где преподавал в средней школе № 6. С 1936 по 1941 год учился на заочном отделении Омского педагогического института. Институт окончил с дипломом по специальности учитель биологии и химии. Проработав учителем тридцать три года,  Михаил Андреевич вышел на пенсию. Об Ишимском периоде жизни и творчества М. А. Зверева подробно рассказано в статье О. Н. Самсоновой «Русский литератор Михаил Лесной»1.

Где бы не работал Михаил Андреевич, его постоянно тянула к себе литература. Первое стихотворение «Звездочка» было напечатано в 1915 году в газете «Псковская жизнь». Писал Михаил Андреевич стихотворения, статьи, фельетоны, заметки, очерки, зарисовки, которые были напечатаны в «Вестнике псковского учительства», Петроградском «Новом альманахе»,  журнале «Нева», газете «Плуг и молот», «Псковский пахарь», альманахе «Северные зори», «Ленинградский охотник» и др.

С 1940 года стал писать рассказы для детей. Вот как сам автор характеризовал свое творчество: «Мой жанр короткий рассказ, а цель – дать юному читателю знания о природе, оказать на него то или иное воспитательное  воздействие. Дети, как правило, любят животных, но вместе с тем иногда бывают жестоки. Мне хотелось, чтобы интерес к природе проявлялся у них не в разорении гнезд, не в бессмысленной охоте с рогаткой, а в более разумном отношении к ним. Я старался пробудить в детях любовь ко всему живому, на примерах показать, как привыкают к людям многие дикие звери и птицы, почувствовав теплоту человеческой ласки, заботу о них. Мне хотелось пробудить у ребят стремление к пытливому изучению родного края, воспитать в них гуманных исследователей природных богатств, любовь к Родине. Свое литературное творчество рассматривал и рассматриваю  как продолжение своей школьной работы, только в иной форме…»

Рассказы М. А. Зверева печатались в ишимской городской газете «Серп и молот», «Тюменской правде», «Тюменском комсомольце», альманахах «Сибирские просторы», «Золотые искорки», «Уральские огоньки», журнале «Уральский следопыт».

Первый сборник «Рассказы натуралиста» был издан в Тюмени в 1952 году. Сборник вышел не под фамилией Зверев, а под псевдонимом Лесной. Дело в том, что в это же время  книги о природе писал  известный ученый-зоолог Михаил Дмитриевич Зверев. И Михаил Андреевич взял себе псевдоним  «Лесной». В Тюмени увидели свет и другие книги писателя — 1955 году «В родном краю», в 1957 – «Мои встречи».

В 1957 году Михаила Андреевича принимают в члены Союза писателей РСФСР.

В 1960 году в Москве в  «Детгизе» был издан сборник рассказов «Одноухий», а в Новосибирске «Блуждающие огоньки».

В Свердловске – в 1964 году– «Весенние голоса» и в 1966 году – «Чирвик».

Последняя книга писателя «Андрейкины тропки» вышла в Москве в 1967 году. Но этой книги писатель уже не увидел.

Из-за гипертонии врачи посоветовали поменять климат, и Михаил Андреевич вернулся в Псков в 1966 году.  26 ноября 1966 года умирает жена писателя — Шелкова Антонина Алексеевна. Несмотря на болезнь, Михаил Андреевич участвует в жизни псковских писателей. Принимает непосредственное участие в создании областной писательской организации.

20 декабря 1967 года в Псков приезжал ответственный секретарь Союза писателей РСФСР Михаил Алексеев. В этот же день в кабинете второго секретаря обкома П. А. Николаева  состоялось собеседование  в связи с открытием в Пскове собственной писательской организации. 21 декабря в зале Дома политпросвета состоялось торжественное открытие, сопровождавшееся выступлениями М. Алексеева, И. С. Густова и многих других.

В открывшийся в Пскове филиал издательства «Лениздат» М. А. Лесной сдал сборник избранных рассказов «Встречи с детством». Но в свет этот сборник не вышел.

3 декабря 1968 года Михаил Андреевич умер.

Дом, в котором жил писатель по адресу улица Гражданская, 20 сохранился.

Михаила Андреевича Лесного (Зверева) считают свои писателем жители Ишима, где прошла его почти половина жизни. В Псковской губернии писатель родился и окончил свой земной путь. И мы – жители Псковской области тоже считаем его своим писателем.  Надеюсь, что данная статья поможет восстановить память о замечательном детском писателе – уроженце Псковской земли.

Примечания:

  1. Самсонова, О. Н. Русский литератор Михаил Лесной / О. Н. Самсонова // Коркина слобода : краеведческий альманах. Вып. 6. –  Ишим : Издательство Ишимского педагогического института,  2004.  – С. 110-114.

Елена Григорьевна Киселёва,
заведующая отделом краеведческой литературы

Псковской областной универсальной научной библиотеки

Творчество:
  • Андрейкины тропки : рассказы : [для старшего дошкольного и младшего школьного возраста] / [ил.: Н. Устинов]. — Москва : Малыш, 1968. — [36] с. : ил.
  • Блуждающие огоньки  : [рассказы] : [для младшего и среднего школьного возраста] / [ил.: Л. А. Груздев]. — Новосибирск : Кн. изд-во, 1960. — 41 с. : ил.
  • В родном краю : [для младшего школьного возраста] – Тюмень : Тюмен. кн. изд-во, 1955. – 84 с.
  • Весенние голоса : рассказы : для детей / [ил.: Е. К. Кобелев]. — Свердловск : [Сред.-Урал. кн. изд-во], [1964]. — 104 с., 3 л. ил.
  • Мои встречи : рассказы : [для младшего школьного возраста]  / ил.: И. Котовщикова. – Тюмень : Тюмен. кн. изд-во, 1957. – 76 с. : ил.
  • Одноухий : рассказы : [для младшего школьного возраста] / [ил.: А. Гапоненко]. — Москва : Детгиз, 1960. — 47 с. : ил.
  • Рассказы натуралиста : [для младшего школьного возраста] – Тюмень : Тюмен. кн. изд-во, 1952. – 108 с.
  • Чирвик : [рассказы] : [для младшего и среднего школьного возраста]. — Свердловск : Сред.-Урал. кн. изд-во, 1966. — 59 с. : ил.

Потомок Рюрика. Автор — Олег Дементьев

No Comments

19 апреля — 325 лет со дня рождения Василия Никитича Татищева (1686-1750), русского историка, географа.


Потомок Рюрика
Автор — Олег Дементьев
Апрельское солнце с каждым днем грело всё сильней и сильней. Вот уже и почки на деревьях готовы лопнуть и наполнить всю округу пленительными запахами. Над высыпавшими на лужайки подснежниками загудели трудолюбивые пчёлы, по своим натоптанным тропинкам заспешили муравьи, несущие на себе пропитание, сосновые иголки и небольшие веточки для стройки. Весна 1686 года неслась, наращивая скорость…
Родился географ, историк, горных дел мастер
Родовые схватки начались неожиданно, и Фетинья Андреевна Татищева созвала всех девок и повитальницу на помощь. Вся дворянская усадьба в сельце Боредки, что под Островом Псковской губернии, была в напряжении – барыня рожает! Наконец крик младенца возвестил, что на свет появился еще один человек – будущий «первоначальник русской исторической науки», окрещенный Василием. На радостях Никита Алексеевич Татищев опорожнил стопку медовухи. День 19 апреля 1686 года стал знаменательным для семьи Татищевых.
Малыш подрастал быстро. Был он любознательным и шустрым. Отец службу нес при царском дворе. Он постарался, что в семилетнем возрасте Василий Татищев в октябре 1693 году был пожалован стольником царицы Прасковьи Федоровны. В 1704 году он вступил на службу солдатом в драгунский Азовский полк, и уже на следующий год участвовал во взятии Нарвы. В июне 1709 года Василий Татищев был в полках Русской
армии, которая под командованием императора Петра I билась со шведами в Полтавском сражении. Уже тогда молодой офицер был замечен императором. В 1711 году Василий Татищев участвовал в Прутском походе. А в 1712 году Петр I направил его для дальнейшего обучения за границу.

Василий Никитич Татищев


Так уж повелось на Руси, что в совсем юном возрасте дворяне поступали на военную службу и двигались стремительно по карьерной лестнице. Особенно это отмечалось у молодых дарований, к которым принадлежал и Василий Татищев. Военная служба с 18 лет, участие в Полтавской битве в 23 года, в 26 лет направлен на учебу за границу. Эти вехи не проходили просто так, а были завоеваны упорством и высокой ответственностью молодого парня, отдающего себе отчет в своих устремлениях, которые направлены на благо России.
В это же время Татищеву посчастливилось завоевать благосклонность одного из ближайших соратников государя, обрусевшего шотландца Якова Вилимовича Брюса, умнейшего и образованного человека. В дальнейшем Брюс постоянно покровительствовал Татищеву, и при его посредничестве Василий Никитич был после своего возвращения из Европы зачислен в самый престижный тогда вид войск — артиллерию.

Яков Вилимович Брюс


Cподвижник Петра Первого, талантливый ученый граф Яков Вилимович Брюс – фигура не менее таинственная и загадочная, чем французский прорицатель Мишель Нострадамус. Он предсказывал судьбу по звездам, ставил на ноги безнадежно больных и, по слухам, создал эликсир вечной молодости. Родился Яков Вилимович Брюс в 1670 году в Пскове. Прямой наследник шотландского престола – его предки бежали из Британии от террора Кромвеля – граф Яков Вилимович Брюс был инженером, математиком, астрономом, знахарем, топографом, военным, политиком, дипломатом. В 14 лет он уже свободно говорил на трех языках, знал математику и астрономию. В 16 лет Брюс записался в потешные войска, которые создавал тогда Петр I. Молодой государь, жадно рвавшийся к знаниям, сразу выделил среди остальных просвещенного шотландца, который, к тому же, не уступал «герру Питеру» в пьянстве и разгуле. Петр любил шотландца и прощал ему колкости в свой адрес и в адрес православной церкви. С 1689 года он является неразлучным спутником Петра I в его походах, и всякий раз получал награды из рук любившего его царя.
Во время осады Азова в 1696 году Яков Брюс составил карты земель от Москвы до берегов Малой Азии, которая впоследствии была напечатана в Амстердаме. Там он примкнул к свите Петра I, и в том же году, по повелению императора, отплыл в Англию. В Лондоне пробыл около года, занимаясь математикой и астрономией, под руководством английских ученых. По возвращении в Россию Брюс постоянно получал от Петра I
поручения исполнять разные научные работы, большей частью переводы и издания разных книг, и в то же время увлеченно занимался астрономией. В 1709 году он создал первый календарь в России.

Этот «Календарь или месяцеслов» содержал множество полезных советов и сообщений, таблицы дней, определяющих, когда «кровь испущать, брак иметь, баталии творить, дома созиждать, брадý брить и мыслити почать». В подобных таблицах причудливо соединялись астрономия и астрология, хронобиология и биоритмология. Яков Вилимович Брюс даже не думал, что он начал поиски новых направлений в науке о человеке, которые будут реализованы лишь в XX веке, да и то не полностью. Когда Екатерина II заинтересовалась работами «ученого колдуна», академический библиотекарь письменно ответил ей, что не смог найти пакет с бумагами, «но как оный оценен только в 50 коп., то, кажется, в нем куриозного не было». Записные книжки Брюса вообще были оценены «только в 5 копеек и, яко негодные ни к какому употреблению, уничтожены». Кто-то был очень заинтересован в уничтожении всех бумаг Я.В. Брюса. Это осознавала и Екатерина II, записавшая на полях письма библиотекаря: «Хто ж выкрал? У меня в конюшне отцепили и продали за 30 рублев английскую лошадь, которая стоит пятьсот рублев, но то учинено незнающими людьми…». Однако печатные календари «мудреца из Сухаревой башни» нашли и сохранили. Якову Вилимовичу Брюсу были пожалованы звания генерал-фельдцейхместера и впоследствии графа и генерал-фельдмаршала.
… Этот просвещённейший человек своего времени обратил внимание на другого интереснейшего молодого и дерзкого в знаниях юношу Василия Татищева. В 1719 году Василий Никитич Татищев решил составить первую русскую «географию». Идея была одобрена государем, который поручил курировать проект Я.В. Брюсу, а тот, в свою очередь, передал это поручение В.Н. Татищеву, на что Василий Никитич и рассчитывал. Именно благодаря своим географическим изысканиям, В.Н. Татищев осознал необходимость изучения истории Отечества. Однако работа его была прервана уже в следующем году, так как Петр I направил этого способного и образованного человека управлять казенными уральскими горнодобывающими заводами, что было чрезвычайно ответственным поручением. Татищев с головой окунулся в незнакомое дело, принялся изучать его с большим усердием, и вскоре добился больших достижений.
Новое поручение оторвало Татищева от его историко-географических работ. Он был послан «в Сибирской губернии на Кунгуре и в прочих местах, где отыщутся удобные места, построить заводы и из руд серебро и медь плавить». Объехав вверенный ему неизведанный край, В.Н. Татищев поселился в Уктусском заводе, где создал Горную канцелярию, впоследствии названной «Сибирское высшее горное начальство». Во время первого своего пребывания на Урале Татищев успел сделать многое: перенёс Уктусский завод на реку Исеть и заложил нынешний Екатеринбург, выбрал место для строительства
медеплавильного завода около деревни Егошиха, тем самым положив начало городу Перми, добился дозволения пропускать купцов на Ирбитскую ярмарку, организовал почтовое сообщение между Вяткой и Кунгуром. Татищев содействовал не только развитию промышленности, но и улучшению водных и сухопутных путей сообщения, развитию просвещения на Урале: при заводах открыл две начальные школы, две — для обучения горному делу, ввел должность особого судьи для заводов, составил инструкцию для сохранения лесов.
Активная деятельность В.Н. Татищева вызвала недовольство Никиты и Акинфия Демидовых – отца и сына, – имевших собственные заводы на Урале. Они не могли радоваться появлению конкурентов в виде казенных заводов, организованных В.Н. Татищевым. Был составлен донос царю Петру I, который специально прислал из Москвы для расследования конфликта Г. В. де Геннина. После разбора ссоры последовал вывод, что В.Н. Татищев во всём поступал справедливо. Его оправдали и в начале 1724 года произвели в советники берг-коллегии и назначили в сибирский обер-бергамт.
Вскоре после этого В.Н. Татищева послали в Швецию для исполнения дипломатических поручений и развития горного дела. В Швеции и Дании В.Н. Татищев пробыл с декабря 1724 г. по апрель 1726 г., осмотрел заводы и рудники, собрал много чертежей и планов, нанял гранильного мастера, пустившего в ход гранильное дело в Екатеринбурге, собрал сведения о торговле Стокгольмского порта и о шведской монетной системе, познакомился со многими местными учёными. После своего возвращения В.Н. Татищев занимался составлением отчёта о своей миссии, а затем в 1727 году был назначен членом монетной конторы, которой тогда были подчинены монетные дворы.
Кто есть мы в истории?
Основная работа не позволяла широко развернуть исследования истории Отечества и вести их на большой скорости. Для Василия Никитича Татищева это было отнюдь не простое увлечение, а вторая работа, в которую окунулся в 1719 году, требующая кропотливости и доскональности в изучении неизвестных ранее фактов, сопоставления событий. Особый интерес вызывала родословная непосредственно Василия Никитича Татищева.
Выяснилось, что род Татищевых происходит от ветви удельных смоленских князей – князей соломерецких (или соломерских). Сами Татищевы считали себя потомками Рюрика, что нашло свое подтверждение в наделении их государственной властью во время правления Ивана V и Петра I. В XIV веке от смоленских князей отделилась ветвь удельных князей брянских. Княжество продолжало дробиться на все более мелкие уделы, и правнук князя брянского Святослава Глебовича, Иван Дмитриевич Шах, стал удельным князем Соломерским.
В XV веке смоленские удельные князья перешли на Службу Москве, и княжеский титул был ими утрачен. Внук Ивана Дмитриевича Шаха, Василий Юрьевич, был, по семейному Преданию, наместником в Новгороде. Там он раскрыл заговор мятежников («татей»), и Василий Юрьевич получил прозвище «Татьищ». От троих его сыновей, Федора Большого, Дмитрия и Федора Меньшого, в дальнейшем от этого прозвища и пошла фамилия Татищевых.
Рюриковичи — княжеские роды, считающие своим общим предком князя Новгородского Рюрика (умер в 879 г.). С течением времени род Рюрика разделился на большое количество ветвей, которое началось с его правнука — великого князя Киевского, Владимира I Святославича (980—1015). Потомство сына святого равноапостольного великого князя Владимира — великого князя Ярослава I Мудрого (умер в 1054 г.) раздробилось на ветви, из которых наибольшее значение имело потомство его второго сына — Святослава и третьего — Всеволода.
С конца XII века наибольшее влияние среди русских князей приобрела линия, происходившая от правнука Святослава — великого князя владимирского Всеволода III
Юрьевича Большое Гнездо. Его потомки стали великими князьями, а затем и царями Московского государства. Со смертью Федора Иоанновича (1598) царская династия Рюриковичей прекратилась, но многочисленные княжеские роды Рюриковичей, получившие фамилии от удельных вотчин или прозвищ своих родоначальников, существуют и в наши дни.
Род Рюриковичей делился на несколько колен. К первому колену относятся Рюрик – Синеус – Трувор, по русским летописным преданиям три брата конунга, предводители варяжских дружин, призванные «из-за моря» новгородскими славянами с целью прекращения междоусобиц в городе и основавших древнерусское государство.

Внуки Гостомысла Рюрик, Синеус и Трувор
Согласно этой версии, Рюрик сел в Новгороде, Синеус — в Белоозере, Трувор — в Изборске в 30 километрах от Пскова. Быстрая смерть братьев сделала Рюрика полновластным правителем Новгородской земли. Некоторые ученые отождествляют его с Рёриком Датским, совершавшим во главе варяжской дружины набеги на страны Западной Европы (до 860 г.). Существует мнение, что Синеуса и Трувора не существовало, а известие о них — результат неправильно прочитанного русским летописцем иностранного текста, который сообщает, что Рюрик пришел в земли славян со своим домом («сине-хус») и верной дружиной («тру-воринг»). Согласно летописи, в 879 году Рюрик умер, вручив правление и малолетнего сына Игоря своему родственнику Олегу.
Второе колено представляют Игорь Рюрикович (ум. 945) — великий князь киевский. Начал княжить лишь после смерти своего опекуна князя Олега в 912 году. Брак Игоря с Ольгой летописец Нестор в «Повести временных лет» относит к 903 году. Когда смерть Олега стала известной, древляне и другие племена восстали, но Игорь силой заставил их смириться.

Князь Игорь Рюрикович

В 914 году у границ Руси появились первые печенеги, которых Игорь встретил с многочисленным войском. Степняки, не решаясь вступить в бой, заключили с ним перемирие на пять лет. В 941 году Игорь предпринял неудачный поход на Византию. Его суда не выдержали «греческого огня» и сам князь с трудом спасся. В 944 году князь Игорь, при содействии варягов и печенегов, возобновил свое нападение на Византию, но греческие послы встретили его еще до форсирования реки Дунай и предложили выкуп, после чего князь прервал поход и возвратился в Киев.
В 945 году Игорь, не удовлетворившись данью, полученной от древлян, по наущению воеводы Свенельда с небольшой частью дружины вернулся за повторным сбором.

Князь Игорь взимает дань с древлян


Князь Игорь собирает дань с древлян в 945.
Художник К. В. Лебедев


Жители Коростеня, во главе со своим князем Малом, возмутились и убили Игоря. По словам византийского историка Льва Диакона древляне привязали его к верхушкам двух нагнутых друг к другу деревьев, а потом отпустили их, и Игорь был разорван.

Казнь князя Игоря. Рисунок Ф. Бруни

Княгиня Ольга встречает тело князя Игоря
В. Суриков, 1915

От брака с Ольгой Игорь имел сыновей: Святослава (великого князя киевского в 945—972) и Глеба.
Главный труд жизни В.Н. Татищева – пятитомная «История Российская с самых древних времен». 30 лет он собирал, переводил, систематизировал древние русские летописи, готовил гигантскую зарубежную библиографию о России. Въедливо и методично занимался археологией, археографией, нумизматикой, генеалогией. Трудно говорить о таком основательном произведении, которое увидело свет через 18 лет после кончины её автора. Поэтому приведем выдержки из этой знаменитой книги:
«ГЛАВА 1. О древности письма славян
Первое, что к повествованиям относится, есть письмо, ибо без того ничего на долгое время сохранить невозможно, и хотя устные предания через память долго сохранены быть могут, но не все цело, так как память не всех людей так тверда, чтоб слышанное единожды или дважды правильно и порядочно без ущерба или прибавки пересказать; следственно все деяния тогда, которые записать удалось, гораздо правдивее чрез роды переданных. Когда же, кем и которые буквы первее изобретены, о том между учеными распря неоконченная. Прежде букв употребляли иероглифию, или образами описание, и того мы касаться не будем.
2) Иностранных басня. Треер. Что же всеобщего славянского языка и собственно славяно-руссов письма касается, то многие иноземцы от неведения пишут, якобы славяне поздно и
не все, но один от другого письмо получали, и якобы руссы до пятнадцатого века после Христа никаких историй не писали, о чем Треер из других в его Введении в русскую историю,1 стр. 14, написал, как и профессор Байер погрешил, гл. 17, н. 61. Другие того дивнее, что рассказывают, якобы в Руси до Владимира никакого письма не имели, следственно древних дел писать не могли, обосновывая это тем, что Нестор более 150 лет после Владимира писал, но никоего прежнего писателя истории не воспоминает. Впрочем, это мнение, думается, от таких произошло, которые не только других древних славянских и русских историй в Руси, но даже оную Несторову никогда видели или читая понять и рассудить не могли, как, видимо, и преславный писатель Байер, который хотя в древностях иностранных весьма был сведущим, но в русских много погрешал, как в гл. 16, 17 и 32 показано. Подлинно же славяне задолго до Христа и славяно-руссы собственно до Владимира письмо имели, в чем нам многие древние писатели свидетельствуют и, во-первых, то, что вообще о всех славянах рассказывается

  1. Скиф праотец славян. Славен, Рус, Болгар, Коман, Истер. Славенск. Новгород. В Степенной новгородской, которую я от Крекшина брал, в начале якобы предисловие Киприаном приобщено, написано так: «Через небольшое время после разделении детей Ноевых правнуки Иафетовы Скиф и Зардан, отлучившись от братий и рода своего, от сарацинов западных, поселились на полдень от Евксинопонта и жили там многие лета. От сих породились сыны и внуки, и умножились зело, и прозвались по имени прадеда их Скифа Скифия Великая. И была меж ними распря. Тогда владели пять братьев, их же имена: Славен, Рус, Болгар, Коман, Истер. (Далее). В лето от сотворения мира 3099-го (что по греческому счислению после потопа 1531 лето) Славен и Рус с родами своими отлучились от братий своих и ходили по странам мира 140 лет, наконец, придя к озеру Илмер, после волхвования поставили град на реке Волхове, его же по имени князя своего Славенск именовали. И от того времени скифы начали именоваться славяне. (Далее). От создания мира до потопа 2242, от потопа до разделения языков 530, от разделения до начатия Славенска, ныне Новгород Великий, 327, и всех лет от сотворения мира до начала великого Славенска 3099», и пр. Какого сей сказатель, или скорее враль, доверия достоин, я толковать сейчас не буду, но достаточно сказать, что он никакого древнего свидетельства на то показать не может; и в самом начале глупость его явна, что, не зная положений географических, откуда-то двигаясь с запада на восток, к югу от Понта Евксинского оказались. А по Библии и всем историям довольно ясно рассказывается, что после потопа из сих стран на запад переселялись и к северу распространялись, как он и сам согласно с древними из Сирии и Синар пришествие сказал. Он же скифов, сарматов и славян одного происхождения безрассудно положил, а ниже сам сарматов от Скифа, а славян от Иафета производит, и в летах довольно незнание его видно. Я думаю, что он сказание Иоакимово за основание имел, да не разумея хотел пополнить и темность оного изъяснить, только ума столько не было. <…>
  2. Как я выше упомянул, что прежде, нежели народ славянский какие славные дела показал и чрез то имя славы получил, следовало им какое-либо иное имя иметь, и от собственного их языка, ибо в самой древности чаще всего имена своих государей или праотцов принимали, а посторонние часто от обстоятельства того народа или от урочищ их обитания особые имена, да иногда и не весьма им приятные, давали; и если тот народ сам истории не писал, то их собственное имя забвению, а посторонних писателей неправильное за настоящее ко известию передалось. Что видится и с нашими славянами приключилось, что они сами, не писав истории, не только о делах, но и об имени настоящем нам известия не оставили, а у посторонних, как выше показано, под именем скифов и сарматов, оным на самом деле инородным, долгое время упоминались. Однако ж потом, как они почаще стали греков и римлян наездами навещать, то начали их собственные имена наружу выходить. Между сими, видится, едва ли не первое показанное у Иосифа мешены, т. е. смешенные или собранные и союзные, как они во Фракию прежде Троянской войны перешли, и оный предел от себя Мешина и Месия именовали, но греки
    за недостатком буквы Ш в Миссию превратили. Второе — иенеты, во время Троянской войны перешли оттуда же, как гл. 35 показано, прежде жили в Пафлагонии, а потом на Дунай пришли. Наш Иоаким выше, гл. 4, показывает, что звались славяне, а греками, переведшими название, именовались алазонами, но от ненависти переменяя оное, те именовали их амазонами, о которых в следующей главе внятнее показано будет. Четвертое название Нестор наш указывает норики — общее имя всех славян, как в части II, н. 5. Но видно Нестор ошибся, потому что они между славянами в Иллирии знатны были. Страбон, кн. 7. Плиний в разных книгах и главах их воспоминает, и в частности при верховьях Дуная и Рена живших к германцам причисляют, о чем выше, гл. 13 и 14.
    ГЛАВА 33. Славяне от чего, где и когда названы
  3. Славоны от Елиса. Синар пустыня. Склавы. Название славяне хотя по сказаниям Прокопия и Иордана алана давно известно стало, однако ж у разных по-разному выговаривалось, и разные значения названия имелись в виду. Прокопий именует славаки и славы, равно же Иордан называет славы и славины, некоторые — словаки, или словины, а итальянцы по их наречию прибавили К и выговаривают склавы и склавоны. И сие все трояко означает, что славы, славины и славаки от славы происходит, как бы сказать славные, что едва не все славяне за настоящее значение названия приемлют. Второе, словаки еще образуют от слов или речения, как то богемский историк Винцент Гагек в Происхождении народа чешского или богемского на листу 103 пишет: «По повелению цесаря Карла IV Иоанн Маринголя, епископ флоренский, муж ученый и осведомленный, излагая Богемскую хронику,1 рассказывает, славоны суть от Гелиса, а от славян богемы произошли, славоны же от слова (в немецкой — от слова или света) именовали». Он же пишет: «Славоны, или словаки, после всемирного потопа, из полей Синар чрез Азию и Европу придя, в Болгарии поселились». То же и Стрыковский говорит: «Многие славян название от слова или речения производят, потому что они всех иноязычных, кроме сарматов (из-за соседства с которыми оба языка разумели), немцами, или немыми, а себя словаками, или речистыми, именовали». Однако сего как он, так и все прочие славянские писатели, доводов не приемля, отвергают и от славы или славных в воинстве, мужестве и храбрости дел проименование утверждают. Но многие еврейские писатели итальянцам нерассудно последовали и, за неведение греша, склавы и склавоны именуют и оного названия значение от невольника производят. Как о том Длугош, Кромер, Гваньини, Мауроурбин и другие славянские писатели довольно возразили и настоящее значение доказали, что это имя на самом деле их языка, от славы произошедшее. И Стрыковский причину оной погрешности, стр. 103, довольно изъяснил. Иоаким же утверждает, что греки, в самой древности это имя зная, переводно алазоны именовали, гл. 4.
  4. О древности же сего названия, когда, из чего они приняли, подлинное известие от древних славянских писателей мне неизвестно, потому что их писания до нас не дошли, а что в греческих, латинских и французских книгах находится, то мне за недовольным знанием тех языков сыскать невозможно, а посторонним, да еще и враждебно настроенным, к славе их потребное писать было не нужно». <…>
    Только перечисление авторов и их произведений, использованных в написании одной главы «Истории…» позволяют осознать величие и многогранность личности Василия Никитича Татищева:
  5. Иоанн Маринголя. Мариньоли фра Джованни деи (Marignolli fra Giovanni dei, ум. 1359), автор «Cronaca di Boemia».
  6. Григорий Первый или Великий (ок. 540-604 н. э.), римский папа. Написал около 850 писем или посланий к разным лицам, в которых затрагивались церковные и политические события его времени. Изданы в Париже в 1705 г. конгрегацией св. Мавра.
  7. Ксенофонт Грек (Xenophontos, ок. 430-355 до н. э.), древнегреческий историк. Автор
    греческой истории (Hellenica). Здесь имеется в виду ее латинский перевод.
  8. Аполлоний. Аполлоний Родосский (Apollonius Rhodius, род. ок. 270 до н. э.), греческий поэт. Написал поэму об аргонавтах — «Argonautica». Издана в Лейдене в 1641 г. с латинским переводом и примечаниями.
  9. Деций Юстус-Людвиг (Decius Justus-Ludwig, XVI в.), немецкий историк, секретарь польского короля Сигизмунда I, автор упоминаемых Татищевым сочинений «De vetustatibus Polonorum», «De Jagellonum Familia», напечатанных вместе с его же «De regis Sigismundi temporibus» (Cracoviae, 1521).
  10. Ваповский Бернард (Wapowski Bernard, 1450-1535), польский историк. Отрывок написанной им истории Польши (Fragmentum historiae Polonicae) издан в 1589 г. вместе с хроникой Мартина Кромера.
  11. Тилеманн Стелла (Stella, подлинная фамилия Stolz Tilemann, 1525-1589), немецкий географ, составил и издал «Die gemeine Landtaffel» (Wittenberg, 1560).
  12. Цезариус Иоганн (Caesarius Iohannes, 1468-1550), немецкий гуманист. Издал сочинения Плиния старшего со своими исправлениями — «С. Plinii Secundi Naturalis historiae opus» (Coloniae, 1524).
  13. Карион Иоганн (Carion Iohann, 1499-1538), немецкий математик, автор Хроники (Chronica. Wittenberg, 1531).
  14. Куреус Иоахим (Curaeus Joachim, 1532-1573), немецкий врач. Здесь имеется в виду его «Annales Silesiae ab origine gentis etc.» (Glogau, 1571).
  15. Энеас Сильвиус. Эней Сильвий Пикколомини (Aeneas Silvius Piccolomini, 1405-1464), папа Пий II. Написал книгу «De Polonia, Lithuania, Ruthenia, Lyvonia et Pruthenia» (Basiliae, 1583).
  16. Дубравий Иоанн (Dubravius Iohann, ум. 1533), епископ Ольмюца, автор «Historia regni Bohemiae ab initio Bohemorum, libri triginta et tres» (Viennae, 1554).
  17. Феодор Библиандер. Бухман Теодор (Buchmann Theodor, 1504-1564), немецкий филолог-ориенталист, автор комментариев к библейским текстам.
    «История Российская с самых древних времен» В.Н. Татищева была первым фундаментальным трудом ученого-исследователя, над которым трудился 30 лет. Некоторые сведения можно встретить лишь у В.Н. Татищева. Очевидно, он домысливал отдельные факты, воссоздавая в необходимых случаях недостающие звенья, работал с летописными сводами, частично утраченными. Вот почему установить тот или иной факт по источникам, указанным Василием Никитичем Татищевым, не представляется возможным. На такой ситуации сказывается и то, что вскоре после смерти историка его обширная библиотека сгорела. И все же значение и ценность книги «История Российская…» трудно переоценить. Татищев открыл для общества несколько ценнейших письменных источников — «Русскую правду», «Книгу Большого Чертежа», «Судебник 1550 г.» и некоторые другие.
    Работы В.Н. Татищева отличает философский подход к истории, его своеобразное мировоззрение. Он был свидетелем и участником реформ императора Петра I, очевидцем постоянной смены правителей и изменений общественного сознания. Василий Никитич – глубоко религиозный человек, однако он не объяснял все явления жизни и ход истории божественным промыслом. Татищев фактически был первым российским ученым, уделявшим столь значительное место роли человека в течении и поворотах исторических событий. Новизна подхода Татищева к изучению истории заключается еще и в том, что он не рассматривает ее как ряд отдельных событий, а прослеживает непрерывную взаимосвязь, стараясь найти закономерности в развитии государства.
    Татищев пытался создать первый российский энциклопедический словарь. Широкую известность получили его «Духовная», обращенная к сыну, и «Разговор двух приятелей о пользе наук и училищах», построенный в форме диалога. В этих
    произведениях, получивших известность не только в России, но и в Европе, В.Н. Татищев сумел, опередив свое время, выразить универсализм и энциклопедичность научных изысканий, гуманизм и просветительство.
    Градостроитель и просветитель
    Василий Никитич Татищев возглавлял калмыцкую и оренбургскую экспедиции, целью которых было усмирение воинственных кочевников, а в 1741 году был назначен астраханским губернатором. К своему несчастью, еще в 1731 году Татищев оказался в немилости у Бирона, а в 1740 году на него было заведено дело о злоупотреблениях, и Василий Никитич был арестован. Его приговорили к лишению чинов, но в это время Бирон пал, и приговор не был исполнен.
    Города Екатеринбург, Пермь, Оренбург, Челябинск, Орск обязаны рождением В.Н. Татищеву. Татищев хотел первоначально назвать Ставрополь-на-Волге городом Епифания (Просвещение). Он справедливо полагал, что только просвещенные, образованные люди своими делами приумножат богатства и славу нашей Родины. Но по настоянию государевых мужей назвали так, как он и числился с 1737 года городом-крепостью Ставрополем-на-Волге для защиты русских земель от набегов кочевников. В XIX и начале XX века был известен в России как доступный климатический курорт и кумысолечебница. В 1953—1955 годах перенесён на более высокое место, так как при создании Куйбышевского водохранилища прежний город был затоплен. С 1964 года носит имя итальянского коммуниста Пальмиро Тольятти. В 1970-е произошел резкий прирост населения города в связи со строительством АвтоВАЗа, который и сегодня является градообразующим предприятием. Крупный центр автомобильной и химической промышленности (ТольяттиАзот, КуйбышевАзот, Тольяттикаучук), а также железнодорожного, речного и автомобильного транспорта (автодорога М5E 30 пересекает Волгу по плотине Жигулёвской ГЭС и проходит через город на протяжении 2 км). Ближайший аэропорт — Курумоч (в 50 км). Город протянулся вдоль Волги примерно на 30 км и состоит из трех районов — Автозаводского, Центрального и Комсомольского.
    Стремление к просвещению народа было отличительной чертой В.Н. Татищева. Открытое в 1740 году в Ставрополе-на-Волге калмыцкое училище рассчитывалось на 10 мальчиков, потом увеличилось до 50 человек. По инициативе Татищева в 1750 году открыта русско-калмыцкая школа, первые учителя – астраханские семинаристы Бестужев и Ляхов. Вместе с Анной Тайшиной, калмыцкой княжной, в Ставрополе-на-Волге Татищев создает первый русско-калмыцкий словарь. И везде, где бы ни бывал – на Урале, в Астрахани, Самаре и Ставрополе-на-Волге, – Татищев открывал школы. Он является основателем российского профессионального начального обучения. Именно по его проектам и программам открывались и действовали школы для мастеровых ребят. Василий Никитич инициировал организацию трехступенчатой образовательной системы в стране.
    В библиотеке В.Н. Татищева хранились древние рукописи, редкие книги. Первую из них он получил лично от Петра Великого. Но книжным скопидомом не был – щедро раздаривал (весьма дорогие по тем временам) тома учебников и энциклопедий училищам, школам. Обустраивал школы, и сам принимал в них экзамены.
    В краеведческом музее Екатеринбурга (Свердловска) хранится около ста книг с автографом В.Н. Татищева. Страсть к книгам сохранил на всю жизнь. Татищев учился всю жизнь, изумляя даже современников энциклопедичностью своих знаний. Самостоятельно изучил французский язык. Бегло говорил по-немецки, по-шведски. Латынь и древнерусский считал родными языками. «Умопросвящение – вот чего он желал своему народу, – писал о Татищеве его великий последователь Василий Ключевский, – но основанного не на рабском подражании Западу, а на его действительных потребностях и нуждах. И чем пристальнее мы будем всматриваться в труды родоначальника Российской
    истории, тем больше будет возбуждать он наше удивление и восхищение». Историк, академик К.Н. Бестужев-Рюмин заметил: «Мы, русские, часто забываем места, где покоится прах наших великих предков». «Наряду с Петром Великим и Ломоносовым, Татищев – в числе первоначальных зодчих русской науки. По своему обширному уму и многосторонней деятельности он смело может быть поставлен рядом с Петром Великим» (историк Корсаков, Казанский университет, более ста лет назад). «Татищев является как бы главою многочисленного рода просветителей, очень долго игравшего влиятельную и плодотворную роль в нашей литературе». И вслед за Татищевым называет имена Н. Г. Чернышевского и Н.А. Добролюбова.
    Планы В.Н. Татищева были частично реализованы только во второй половине XVIII века: в 1755 году был открыт Московский университет, в 1757-м – Академия художеств, а в 1780-х годах правительство Екатерины II приступило к созданию общеобразовательных бессословных школ с бесплатным обучением.
    Супружеская измена
    Несколько сложно складывалась личная жизнь В.Н. Татищева. Летом 1714 года он женится на вдове Авдотье Васильевне, урожденной Андреевской. В 1715 году от этого брака у него родилась дочь Евпраксия, а в 1717 году сын Евграф. Брак, заключенный, по-видимому (по крайней мере, с его стороны), по увлечению, счастливым не был. Да и трудно было ожидать иного, когда супруги крайне редко виделись. Охлаждение наступило уже после нескольких лет супружества. А в 1728 году Татищев обращается в Синод с прошением о расторжении брака. Он обвиняет супругу в расточительности, прелюбодеянии и даже попытке отравить его. Первые два обвинения, очевидно, обоснованны. В его отсутствие Авдотья Васильевна основательно подорвала хозяйство, распродала имущество мужа и одежду деверя Ивана Никитича. Не были секретом и ее амурные похождения, тем более одиозные, что любовником ее оказался игумен соседнего – Раковского монастыря. Третье, конечно, проверить невозможно.
    Позднее в «Духовной» Татищев более спокойно оценивает происшедшее, тем более что развод (из-за неявки Авдотьи Васильевны) оформлен не был. «Что до персоны супружества касается, — наставляет он сына, — то главные обстоятельства: лепота лица, возраст и веселость в беседе, которое женам большую похвалу приносит и тем много молодые прельщаются; но, как известно, что в краснейшем яблоке наиболее черви, а при лепоте женщин продерзости находятся, и для того оное бывает небезопасно».
    Предостерегает Татищев сына и от ревности: «Я довольно искусился, что оная любовь и верность раззоряет и не хотевшую супругу огорчением на противные и коварные проступки приводит». Поэтому он рекомендует: «Если бы тебе что и противно показалось, не надобно скоро и запальчиво поступать, но добрым порядком тайно рассуждением от того отвратить и на лучшие поступки наставить, а не разглашать, ниже вид неверности другим показывать». Несмотря на явно неудачный собственный опыт, он предостерегает сына, что «жена тебе не раба, но товарищ, помощница во всем и другом должна быть нелицемерным». Суждение, прямо скажем, отнюдь не характерное для первой половины XVIII столетия.
    В 1745 году Татищев удалился от дел в свое подмосковное имение, где и прожил до конца жизни.
    Сын Василия Никитича Татищева, Евграф Васильевич, получил прекрасное домашнее образование, которое продолжил в Шляхетском корпусе. Евграф Васильевич знал немецкий и латинский языки, геометрию, историю и географию. Он служил вначале при отце в калмыцкой экспедиции, затем в Ростовском пехотном полку, а в 1764 году вышел в отставку и поступил на штатскую службу в чине действительного статского советника.
    Неординарная личность Василий Никитич Татищев и дни свои закончил необычно. Накануне смерти он поехал в церковь и после литургии пошел со священником
    на кладбище. Там велел мастеровым рыть себе могилу подле предков. На следующий день священник должен был готовить его к смертному одру, но вместо него явился курьер с указом о полной реабилитации Татищева и о награждении его орденом Святого Александра Невского. Татищев письмом поблагодарил императрицу и вернул орден. На следующий день 15 июля 1750 года Василий Никитич простился со всеми и умер, оставив о себе славу неутомимого борца за правду и радетеля России.
    В Подмосковье (в 50 км от Москвы), недалеко от Солнечногорска – совхоз «Солнечный» – уцелели могила и надгробие В.Н. Татищева на небольшом погосте с. Рождествено, недалеко от с. Болдино, в котором ученый жил и работал последние пять лет жизни. Надгробие отыскивается на погосте с трудом. Оно сделано из камня-известняка и стоит среди погоста, оплетенное со всех сторон чужими, вкривь и вкось поставленными решетками.
Могила В.Н. Татищева
  1. Села Болдино в Московской области, где находилось имение Татищева, уже нет. Сохранились руины старинных зданий усадьбы, великолепный партер, обрамленный старинными дубами и липами, нисходящий к Леонидовским прудам. Плотину, укрепленную корнями берез, по преданию, строил сам Татищев. Памятливые местные жители долго продолжали ухаживать за могилой после Великой Октябрьской социалистической революции 1917 года. Церковь была разобрана, а про погост забыли. Усадьба переходила из рук в руки. Был там даже приют для юных преступников. Окончательно доломала поместье Великая Отечественная война, когда немецкая авиация бомбила город Клин и его окрестности.
    О значении В.Н. Татищева в истории страны вспомнили в 1985 году. Архитектурный институт защитил проект восстановления усадьбы Болдино и могилы В.Н. Татищева. Начинание поддержало министерство культуры Российской Федерации. В барском парке установили памятный знак: «Здесь жил, творил, умер В.Н. Татищев, выдающийся русский ученый, историк, географ, этнограф, экономист, сподвижник Петра Первого, видный государственный деятель». На этом дело и закончилось, могила находится в полном забвении.
    В свое время Василий Никитич Татищев писал: «Благоразумный человек в убожестве довольнее, нежели глупый в богатстве и чести»; «Я же рад и крестьян иметь умных и ученых»; «Человеку нужно век жить, век и учиться»; «Человеку ученье свет, а неученье – тьма». Жизненное кредо В.Н. Татищева: «И пользу ближнему явить».
    Литература: «Повесть временных лет»; В.А. Ключевский «Полный курс русской истории»; Н.М.Карамзин «История государства Российского»; В.Н. Татищев «История Российская с самых древних времен».

СОЮЗНИКИ ОДКБ — 30 ЛЕТ НА СТРАЖЕ КОЛЛЕКТИВНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ. Производство телеканала RT по заказу Секретариата ОДКБ

No Comments

О.Алексеев Лицом к лицу

No Comments

Весь день за лесом били орудия. Казалось, кто-то колотит кузнечным молотом по огромной железной бочке. Над ёлками проносились немецкие истребители.

Лишь к вечеру мы решились вернуться в деревню. Опушка была изрыта снарядами, словно перепахана. Рядом с дорогой чернели огромные свастики; как потом я узнал, немцы, чтобы их не бомбила своя же авиация, выкапывали в земле углубления в виде этого знака и разжигали в них костры…

По просёлкам шли колонны фашистских солдат. Мы со страхом смотрели на чужеземцев. Всё в них было невиданным и неожиданным: лица, одежда, оружие. Фашисты словно бы приснились; казалось, моргни — они исчезнут.

Но немцы не исчезали. Колонна шла за колонной, и думалось, им не будет конца — по полю текла страшная зелёная река.

Солдаты не кричали, не стреляли — просто шли и шли, и от этого было ещё страшней. Рукава их мундиров были закатаны, в руках — карабины и автоматы. Пулемётчики несли на плечах ручные пулемёты, похожие на длинные головни. Чёрные лопатки, обшитые войлоком фляги, гранаты с деревянными ручками — всё было чужим, незнакомым, пугающим. Пугала и песня, дикая, хриплая. С ужасом смотрел я на лица солдат, небритые, грязные и весёлые…

Прямо по полю катились танки с крестами на башнях. Тупо покачивались их короткоствольные пушки. Люки танков были открыты, на броне сидели поющие пехотинцы.

Мать словно подломилась, тяжело осела в траву. Вдруг загремели выстрелы. На круче стояли солдаты, ликуя, палили вверх…

— Будто совсем победили, — нахмурилась мать.

К матери бросилась наша соседка Матрёна Огурцова:

— Люди говорят, за лесом поле зелёное от их мундиров.

— В России полей много, — негромко ответила мать.

Посреди деревни стоял целый воз пятнистых фургонов, запряжённых парами коней-тяжеловозов. Будто пароход, дымила полевая кухня на колёсах, как у грузовой машины.

Саша Тимофеев уверял меня, что фашисты по виду похожи на чертей из старинной книги. И вправду, на шлемах чужеземцев были коротенькие чертячьи рожки. А вскоре я увидел почти настоящих чертей. В нашем саду стояли три пчелиных колоды. Незваным гостям захотелось вдруг мёда. Боясь, что их покусают пчёлы, солдаты надели на руки чёрные кожаные перчатки, натянули на лица противогазы с огромными глазами-очками и зелёными дырчатыми банками, похожими на свиные рыла. Немцы разворотили колоды, тесаками кромсали золотые медовые соты. Над касками, негодуя, гудел пчелиный рой…

Фашисты вели себя так, словно они, а не мы, были хозяевами в деревне. Люди не решались войти в собственные дома, стояли на улице. Мать поставила корову в хлев, и мы спрятались в сарае. Серёга держал на руках кота Ваську. В сарае было темно, пахло гнилым сеном, мышами. В углу темнела глубокая нора, там жил хорь.

В темноту вошла тётя Паша Андреева.

— Устроились? А мы в нашей бане. Будет страшно — приходите к нам.

— Спасибо, — ответила мать, провожая соседку.

Я лёг на сено, прижался к щелястой стене. Возле нашего дома суетились солдаты. Двое немцев свалили берёзу, что росла около крыльца, и, сбив топором ветки, распилили комель на аккуратные кружки. Пришёл ещё один солдат, с кистью и банкой краски, старательно вывел на каждом кружке цифру. К каждому дому прибили по кружку. Прежде никаких номеров в нашей деревне не было: мы и без того знали, кто где живёт…

На дворе пыхтела походная кухня, одуряюще пахло консервами.

Меня резко толкнул Серёга. Я ахнул: калитка в нашем огороде была распахнута, на грядах спокойно паслись немецкие кони. Не помня себя от ярости, я вылетел из сарая, схватил хворостину, налетел на коней, принялся хлестать их что было силы.

— Вон, вон, окаянные!

Ко мне бросился повар в коротком белом халате и серых кованых сапогах. Подбежал, сбил с ног, принялся топтать сапогами. Я закричал от боли: сапоги были будто бы каменные.

Потом я увидел мать. Держа в руках лопату, она молча шла на повара. Немец попятился, побежал к дому. Мать тотчас бросила лопату, схватила за руку Серёгу, выбежавшего из сарая, и мы бросились к лесу.

Я оглянулся: в нас целился автоматчик. Автомат затрещал, словно косилка. Спасли нас ольховые заросли. Как потом я узнал, фашисты чаще всего стреляли разрывными пулями; стоит такой пуле задеть даже за тоненькую ветку, как она разрывается…

В себя мы пришли в тёмной глухой чаще. Я лёг на тёплую иглицу, долго лежал. Мать нарвала лесной земляники, дала нам с Серёгой по горсти ягод. Напились из морозного родника-кипуна.

— Ваську забыли… — захныкал вдруг Серёга. — Они его убьют.

— Василий не дурак, спрячется… — Мать неожиданно улыбнулась.

Когда стемнело, втроём легли под ёлкой, прижались друг к другу. Всю ночь где-то поблизости ухал филин, пробегали какие-то звери.

Утром к нам пришла тётя Паша Андреева.

— Прячетесь? А немцы уехали. Ни свет ни заря, приказ им такой вышел.

— И дома не сожгли? — тревожно спросила мать.

— Не сожгли, торопились чего-то… Наши совсем близко.

Мы вернулись домой. Во дворе истошно орала недоеная корова. Половину наших кур солдаты переловили, увезли и двух овец-ярок. В сенях и в горнице пахло резко и неприятно. Около порога стоял пустой сундук. На полу лежали размотанные зимние удочки отца. Горница была завалена сеном. В сене что-то сверкало. Я наклонился, поднял обойму с патронами, поспешно сунул в карман.

— А ты у нас храбрая! — сказал матери Серёга.

— Нет, — покачала мать головой. — Но на своём дворе и курица рогата.

Ваську нашли на чердаке дома, за трубою, где он преспокойно спал.

Мать принялась за уборку, а я притащил к воротам лестницу, взял топор, поднялся по лестнице, сшиб топором берёзовый кружок, крепко приколоченный к углу дома. На деревяшке чернела цифра «7», похожая на кочергу.

Враги — рядом

No Comments

ВРАГИ — РЯДОМ

Все вокруг говорили о войне. Мне передалось волнение взрослых, передался их страх. Мы с Серёгой даже в лес ходить перестали. Нас пугало молчание озёр, пугали высокая трава и рожь: казалось, в них кто-то прячется. Страх жил во всём: в огненных закатах, в криках ворон, в уханье филина.

Прежде, когда не было войны, по вечерам на опушке леса горели костры, шумело гулянье. Ночи в эту пору были такие светлые, что можно было, не зажигая огня, читать книгу. Я любил это время: лето было огромным весёлым праздником…

Война принесла тревожную тишину: нигде не слышалось смеха, никто не пел, не стало ни костров, ни гуляний.

Стоял знойный июльский день. В полдень начали стоговать сено. Главную работу делали женщины. Мы, мальчишки, как могли, им помогали. Свесив ноги, я сидел на возу сена, похожем на зелёное облако, резко натягивал вожжи, покрикивал на буланого белогривого мерина. Вдруг всё вокруг загудело. Танки, машины?.. Я оглянулся, но на поле были лишь лошади и люди. Взгляд упал на озеро, и совсем близко, около самого берега, я увидел отражение самолёта. На крыльях его чернели кресты, обведённые жёлтым, на хвосте змеилась свастика.

В ужасе я поднял голову: самолёт был так близко, что я увидел сквозь шлем и лицо лётчика. На концах крыльев были оранжевые разводы; казалось, самолёт охвачен огнём. Взревел мотор, мерин от страха понёс, воз развалился, и вместе с сеном я покатился под берег. Побежал не к деревне, а от деревни. Люди выпрягали коней, собирали вилы и грабли. Я повернул назад и вместе со всеми заспешил к деревне.

— Летит! Летит! — закричал кто-то из женщин.

Я подумал, что летит ещё один самолёт, но это был снаряд — смутное тёмное пятно. Грохнуло, копной поднялась земля, выбитая взрывом. Война оказалась уже совсем близко, и от неё надо было прятаться. Наша мать собрала самые нужные вещи, увязала в два узла, перебросила их через плечо, подхватила на руки Серёгу. Мне тоже было кого спасать: я стащил с лавки дремавшего на ней кота Ваську. Кот наш любил сливки и сметану и мог спать целыми днями. Лежит на плите, плита становится всё горячей. Васька уже дымится, вот-вот вспыхнет. Столкнёшь — шлёпнется об пол, как подушка, и опять уснёт…

Кот оказался тяжеленным, но я не мог бросить товарища, тащил из последних сил. Люди — все жители деревни — бежали к лесу. Последними были мы с Василием. Вот наконец и ёлки. Я выпустил кота, Васька рухнул под куст и тотчас свернулся клубком.

Женщины решили копать убежище — под крутым берегом речки Лученки. Кто-то сбегал на мельницу, которая была рядом, принёс лопаты. Грунт оказался каменистым, глинистым, лопаты быстро затупились. Люди выбивались из сил, мать даже заплакала, но работа почти не двигалась. Когда яма стала по пояс, наша мать не выдержала, сказала, что надо искать другое место.

Вторую яму начали рыть между тремя молодыми ёлками, вверху, почти на краю леса. Нет ничего проще, чем копать песок. Вскоре наше убежище было готово, и его мигом заполнили испуганные люди. Я насчитал вместе с собою двадцать шесть человек. Сидели на узлах, прямо на сыпучем песке. Было так тесно, что любой мог спать сидя. Я устроился в углу, прижал к себе тёплого кота. Стоило пошевелиться, за ворот рубашки стекала песчаная струйка.

Над лесом, как грозовая туча, нависли серые трёхмоторные самолёты.

«Бомбовозы…» — подумал я с испугом.

Но это были не бомбовозы. В небе — прямо над нами — распустились купола парашютов. Солнце уже заходило за лес, и в лучах его парашюты стали багровыми.

Я ждал, что парашютисты упадут рядом с нашим убежищем, но они начали приземляться на опушке. Куполов становилось всё больше, в небе вскоре не осталось свободного места…

Поднялась отчаянная стрельба. Трещало, как в горящем лесу. Вскоре начали бить орудия. Немецкая батарея была где-то рядом; мы слышали, как заряжают пушки, как хрипло кричит офицер или какой-то другой чин. После каждого залпа с ёлок шумно осыпалась хвоя.

В полночь по немецкой батарее начала бить наша, в чаще начали рваться снаряды. Одна из старух надела противогаз, спрятала голову в ведро, стала молиться богу, чтобы спас её от гибели. Спасли наши артиллеристы: фашистская батарея снялась с места, а десантники, видимо, отступили. Бой продолжался, но шёл уже вдали от нас, за холмами.

На рассвете стрелять почти перестали, и мы услышали хрипловатый голос. Говорили по-немецки, и казалось, голос идёт прямо с неба. Ничего не понимая, люди стали выглядывать из окопа. Наконец кто-то догляделся, что на столетнем дубе над Лученкой, на самой его вершине, прячется немецкий наблюдатель с полевым телефоном. И мундир немца, и каска, и телефон были цвета дубовых листьев, сапоги точь-в-точь сероватая кора; выдали наблюдателя лишь сверкающие подковки и шипы на каблуках и подошвах сапог. Шипы казались острыми, будто пули.

С ужасом люди поняли, что наблюдатель может увидеть и наше убежище, позвонит на батарею и нас накроют первым же залпом.

Вдруг заплакал Серёга. Боясь, что он выдаст нас плачем, мать зажала ему рот ладонью…

Было уже совсем светло, когда наблюдатель наконец слез с дуба — шумно, ломая сучья, словно нерасторопный медведь.

Не сразу решились мы выбраться из душной ямы. Серёга побежал за большую ёлку, я лёг в траву, прижался к тёплой земле. Старушка сняла с головы ведро, содрала с лица маску противогаза. Лицо её было багровым, будто после бани. В лесу стояла тишина, лишь трава негромко шелестела.

И тут мы услышали тяжёлые, решительные шаги. Казалось, идут в железных сапогах. Фашисты? Люди бросились к яме, так и посыпались вниз. Старушке уже некогда было надевать противогаз, нырнула головой в ведро. Страх был нестерпимым: вот-вот в упор ударят автоматы…

«Му-у-у!» — услышали мы неожиданно.

В убежище глядела сверху наша корова Желанная. Видимо, ей надоело стоять в хлеву, вышибла рогами дверь и пошла искать хозяев. Как она нас искала — рассказать Желанная не могла. Вымя коровы разбухло, из сосков капало молоко; там, где прошла наша корова, на траве лежала небывалая белая роса.

— Родная! Хорошая! Пришла!

Радуясь, люди обнимали Желанную, гладили её по бокам. Мать, смеясь, взяла у старушки ведро, принялась доить корову. Из окопа мигом выбрался кот Васька, подбежал к корове, стал тереться о её ноги. Васька отлично знал, откуда появляется молоко.

Люди заволновались, принялись доставать из узлов жестяные кружки. У нас было две — побольше и поменьше. Серёга взял ту, которая была побольше, стал рядом с матерью. Мы с Васькой вновь оказались последними. Едва я отхлебнул глоток, как мой кот дико заорал. Смутясь, я поставил перед ним кружку с молоком, и Васька мигом его вылакал. Взяв кружку, я подошёл к матери, но молока не осталось уже ни капли.

Пить хотелось нестерпимо. Размахивая пустой кружкой, я мигом добежал до речки, слетел под берег. И тут я увидел первую нашу недокопанную яму. Посреди неё была глубокая воронка от снаряда. Ярко белела половина снарядной головки с непонятными буквами и цифрами на узком пояске. Если бы мы докопали первое убежище, все были бы убиты…

Глядя на воронку, я вспомнил, как по весне хоронили бабушку. Мать держала меня за руку, а стояли мы возле глубокой ямы. Стало вдруг страшно — страшнее, чем тогда, когда стреляли.

Older Entries